— Провод, — сказал он.
— Да, резанули, — согласился я.
Он снял очки и стал их протирать. Руки у него дрожали.
— Я обязан сообщить, — сказал он.
— Кому?
Он не ответил и продолжал протирать очки.
— Долго чинить? — спросил я.
— Провод? — Он глянул поверх очков. — Ежели знают где — полдня. Ежели не знают — день, а то и два.
— А они узнают?
— Узнают. От станции по участкам пойдут. До первого обрыва дойдут — второй уже рядом искать станут.
Он сказал это и сам испугался того, что сказал.
— Я не к тому, — заторопился он. — Я к тому, что вы бы столб свалили. Столб ставить дольше.
Тимофей посмотрел на него с интересом.
— А ты, дед, за кого?
— Я за аппарат, — сказал телеграфист. — Аппарат не виноват.
Аппарат мы не сломали: Тимофей сказал, что он ещё пригодится.
К переправе Тимофей пошёл сам, и я его отпустил.
— Возьмёшь Гаврилу с его номером и десять человек, — сказал я. — Держишь гать и низкий берег. Я — с той стороны.
— А если с низкого берега пойдут?
— Тогда ты уже знаешь, что делать. Ты там был.
Он посмотрел на меня.
— Был, — сказал он.
Пошли с низкого берега часа в три ночи.
Это был не разъезд. Это была застава с той стороны, человек пятнадцать, и они шли к гати, потому что гать была единственной дорогой на хутор, и потому что они, как и мы, знали про низкий берег.
Гаврилин номер в первый раз в жизни держал диски.
Он поднёс не тот и поднёс его не той стороной, и Гаврила отобрал у него диск, и поставил сам, и потерял на этом секунд десять, и все десять секунд ругался вполголоса, ни разу не повторившись.
Десять секунд — это они прошли двадцать шагов.
Потом Льюис заработал.
Он работал короткими, по три-четыре, и работал недолго — Гаврила стрелял так, как стрелял бы человек, у которого всего восемьдесят шесть патронов и больше взять негде.
С низкого берега отошли. Двое остались ранеными; на рассвете их подобрали наши и отвели в хутор.
Диск Гаврила снял пустой и отдал номеру.
— Тридцать девять, — сказал он. — Всё. Теперь у нас сорок семь.
— Может, у них есть, — сказал номер.
— Да откуда, наши в лучшем случае.
Тимофей после этого перенёс караул с входа на обрыв, откуда видно оба берега.
Он сделал это сам, ночью, никого не спросив, и утром доложил мне тремя словами.
— Переставил караул. Так лучше.
— Лучше, — сказал я.
* * *
Про Жгуна я оставил на потом. Он ушёл ещё одиннадцатого, днём, между сходом и делом у оружейной, и ушёл потому, что мы все были заняты.
Троих пленных с брода держали в том же амбаре, где раньше держали хуторян. До полудня у дверей сменилось три караула. Каждый новый считал, что прежний уже всё проверил.