У околицы, за последним порядком, стоял обоз.
Небольшой: шесть подвод, распряжённые лошади под попонами, кухня, и при них — амбар, старый, общественный, с новым висячим замком на пробое. У амбара было двое.
Верховой слез, постучал костяшками, отдал свёрток в приоткрытую дверь и поехал обратно налегке, уже рысью.
Я лёг в бурьян за плетнём соседнего огорода, устроился на правом боку и стал смотреть. Левый ныл после старухи, но дышать не мешал.
Двое у амбара говорили между собой, и ветер шёл от них ко мне.
— … третий раз переписываю. Этих ещё не брали: один список сюда, один в станицу, один при себе держать.
— Тебе не всё равно.
— Мне-то всё равно. Пальцы не всё равно. Ты видал, чтоб я писал? Я как курица.
— А кто велел?
— Кто-кто. Северин велел. Он говорит: бумага должна быть в трёх местах, тогда её нельзя потерять.
— Умный.
— Он-то умный. Даже слишком, переписываю-то я.
Один сплюнул. Другой пошёл к подводам за чем-то и вернулся не сразу.
Я лежал, пока не начало темнеть.
Смену им привели, когда на правлении зажгли лампу, — я видел отсюда её жёлтое пятно. Смена пришла тоже вдвоём, и постояли, и покурили, и опять эти три-четыре минуты стояли все четверо вместе, а дверь была за их спинами.
Задняя стенка амбара выходила в чей-то огород. Огород сходил в балку. Балка шла к воде.
Я запомнил замок — большой, висячий, а пробой старый и вбит в серое, растрескавшееся дерево. Я запомнил, что у одного из часовых сапоги не по ноге и он переступает. Я запомнил, что от бурьяна до угла амбара сорок шагов и что последние десять — открытые.
Но самое главное — подводы. Они стояли между амбаром и улицей, а лошади ночевали тут же, под попонами. Лошадь ночью слышит раньше человека и сообщает об этом громче. Новый вариант римских гусей.
Больше мне сегодня ничего не было нужно.
Хотя нет. Нужно было ещё одно: понять, зачем мне эта бумага.
Дед Игнат от неё не встанет. И те двенадцать не встанут. Лист, который Дыба читал по складам, — это уже сделанное, его не отменишь ничем.
А список тех, кого ещё не брали, — тот, который переписывают и повезут дальше, — это ещё не сделанное. Это те, кто пока ходит по хутору, топит печь и ничего не знает.
Я отполз задами, вышел к балке, поднялся на хутор с другого конца и пришёл домой, когда Настя уже второй раз грела ужин.
— Где ходил? — спросила она.
— У воды.
— Три часа?
— Да заплутал
Настя поставила передо мной миску и не отошла.
— А площади был?
— Был.
— Деда Игната…
— Да.
Она села, положила руки на колени и стала смотреть в стол. Отец же сидел на лавке у окна.
Глава 4 «Тихая работа»