Первое марта я переждал. Днём прошёл по краю балки, будто искал сухой камыш, и ещё раз увидел у амбара двух часовых. К ночи всё осталось на месте.
Отец не спал.
Стоило мне взять сапоги в руки, как дыхание за занавеской переменилось — не сбилось, а именно переменилось, в ожидании чего-то.
Я постоял. Он ничего не сказал.
Я вышел.
На дворе было темно и тихо, снега лежало мало, и то, что лежало, схватилось коркой и хрустело. Я обошёл двор по земле, где хрустеть было нечему, поднял вертушку и пошёл задами.
До околицы я шёл вчетверо дольше обычного.
Нет, не потому, что я такой осторожный. По улице ходить было нельзя, а огородами хутор устроен как всякий хутор: где тебе надо пройти, там плетень, а где плетня нет, там в лучшем случае цепной пёс, в худшем — без цепи.
Одну собаку я обошёл. Вторую обойти не вышло, и она подала голос, и я лёг за поленницей и лежал, пока в курене не крикнули на неё и она не замолчала. Это отняло ещё несколько минут и напомнило, что незаметных людей не бывает.
На выходе из третьего огорода я едва не вышел на человека. Он стоял у своего плетня и курил, просто курил, потому что не спалось. Я простоял за углом сарая, пока он не докурил и не ушёл, и успел за это время два раза подумать, что зря пошёл, и один раз — что не зря.
Промоина начиналась за последним огородом.
Днём она читалась просто: сухой овражек в рост человека, идущий от околицы вниз, к балке, а от балки к воде. Ночью она стала лучше, чем днём: по дну шёл песок, и по нему нога ставилась беззвучно. Я спустился сбоку, по осыпавшемуся срезу ниже последнего огорода. Вниз супскаться было легко, но вернуться по этому обледенелому срезу без шума не выйдет. Для обратной дороги оставалось пологое верхнее устье промоины.
Я прошёл по ней до места, откуда виден был амбар, лёг и стал смотреть.
Всё было, как я запомнил. Двое. Один сидел на колоде у двери, другой ходил вдоль подвод — от угла до кухни и обратно, видимо мёрз. У кухни под жестяным колпаком горела керосиновая лампа: свет падал вниз, на котелки и сапоги, а со стороны амбара была видна только тонкая жёлтая щель.
Лошади стояли под попонами, головами к плетню.
Лампу на правлении погасили — значит, смена уже прошла и эти двое встали недавно и продержатся до света. Две стороны одной медали: плохо, что свежий часовой всегда смотрит, хорошо, что смены не будет, а значит, не будет и тех четырёх минут, когда все стоят вместе и курят. Не хотелось бы, чтобы их в моменте оказалось больше.
Я лежал почти час.
Долго. За это время земля берёт из человека всё тепло, какое в нём есть, и принимается за то, которого нет. Я лежал на здоровом боку, подобрав под себя руки, и считал: сколько шагов до угла, сколько от угла до двери, сколько от двери до подвод, за сколько дойдёт от кухни второй, если пойдёт не спеша, и за сколько — если побежит.