За этот час ходивший сходил к кухне четыре раза. Первые три — на шесть-семь минут. На четвёртый он ушёл и не возвращался дольше обычного: там его кормили, а значит, у меня было время.
Перед тем как идти к амбару, я пополз вдоль склона проверить обратный путь. За изломом меня ждала ошибка.
В пологом верхнем устье, по которому я собирался вернуться к огородам, стояла подвода. Днём её не было. Её поставили поперёк, оглоблями к плетню, и рядом на привязи стояла лошадь в хомуте и шлее — будто её только выпрягли и не успели снять остальную сбрую. С места наблюдения устье прикрывал излом склона; подводу я увидел, только когда поднялся проверить отход.
Выйти к огородам через верхнее устье я теперь не мог. Лошадь на привязи — не собака, она не залает; она просто повернёт голову и переступит, а часовой на колоде услышит переступ и пойдёт смотреть, потому что у него больше нет никаких дел и ему скучно.
Значит, обратно — вниз по промоине. Не к огородам, а весь оставшийся путь по дну, до балки.
Я полежал ещё немного, привыкая к этой мысли, пока она мне не понравится. Мне она не понравилась ни через минуту, ни через пять.
Потом я пошёл.
* * *
Сидевший на колоде встал, чтобы размяться, и отошёл от двери на десять шагов — к углу. Я ошибся, он мочился.
Ему было лет двадцать. Винтовку он взял с собой, но взял неудобно, за ремень, стволом вниз, и держал левой рукой, а правой был занят.
Я вышел из-за угла и взял его сзади.
Ладонью на рот, второй рукой за ворот и вниз, коленом в подколенную — так, чтобы он сел, а не упал. Он был крепкий и рванулся один раз, сильно. Ребро у меня отозвалось так, что в глазах поплыло. Я довёл движение и приложил его затылком о бревно сруба.
Он обмяк.
Дышал.
Я подтащил его к стене, посадил и обшарил. Винтовка лежала там, где он её выпустил, — трёхлинейная, с примкнутым штыком. Подсумки висели у бедра. Поясной ремень я развязал не сразу: пряжка была не такая, как у моего, и пальцы искали язычок не там, где он был.
Он очнулся, когда я снимал с него подсумок.
Глаза открыл, но не закричал: он ещё не понял, где верх.
Я взял его за подбородок и прижал затылком к бревну. Сам остался у него за плечом, в тени от угла.
— Молчи, — сказал я.
Он косил глазами, но видел перед собой только брёвна и полосу земли.
— Молчи, скотина, или завтра утром проснутся все, кроме тебя.
Он моргнул. Я стянул с него левый сапог, выдернул портянку и сапог натянул обратно. Портянку свернул, заложил ему в рот и перехватил башлыком. Руки связал за спиной ружейным ремнём, ноги — поясным. В темноте я дважды переделывал ножной узел.