— Не знаю, — сказал я.
Гаврила подумал.
— Совсем не знаешь?
— Совсем. — Я смотрел на дорогу, серую в темноте. — Если они полезут всерьёз и большим числом — неделю. Если будут щупать, как в апреле, — месяц, может, два. Если у нас кончатся патроны раньше, чем у них терпение, — то до того дня, когда кончатся.
— А ты чего в штабе говорил?
— Я в штабе говорил, что дотянем до лета.
— Так это ж не то.
— Не то, — сказал я. — В штабе я просил разрешения. Тебе я отвечаю.
Гаврила посидел ещё немного.
Я ждал прибаутки. Он с апреля начал их говорить снова, и говорил всё чаще, и я по этому мерил, как он отходит.
Прибаутки не было.
— Ну и ладно, — сказал он и пошёл к своему месту у стены.
Тимофей у меня за спиной свернул цигарку и не закурил.
— Ты в это веришь? — сказал он тихо, чтобы не слышал Гаврила. — В то, что до июня надо дотянуть?
— Верю.
— А почему?
Я посмотрел на дорогу.
Я мог бы сказать: потому что я это где-то читал. Я мог бы сказать: потому что помню. Я мог бы, наконец, сказать правду, и он был единственным человеком, который, может быть, не сошёл бы с ума, услышав её.
— Потому что если я ошибаюсь, — сказал я, — то ошибаюсь я, а не ты. Я сегодня в штабе поставил на июнь своё слово. Больше у меня ничего нет.
Тимофей повернул голову.
— Это, — сказал он, — первый твой ответ за два месяца, в котором я не услышал вранья.
Он закурил.
— И самый плохой, — добавил он.
Архип за всю ту ночь не сказал про июнь ни слова.
Он вообще про сроки не говорил никогда, и к маю я понял почему: он мерил не месяцами, а тем, что видел, а на месяц вперёд у него не было ни одного следа.
Мы просидели там до темноты.
В последних серых минутах ещё была видна дорога — вся, от заставы до поворота, семь вёрст пустой майской дороги, по которой ещё никто не шёл.
Глава 21 «Темный час»
К концу мая мы стали делать глупости.
Не крупные. Мелкие, из тех, что видны только своим: человек забывает сменить портянки и на третий день не может идти; на посту вместо двоих сидит один, потому что второй «сейчас придёт»; лошадь неделю не расковывают, потому что кузнец на другом конце участка, а съездить некогда.
Я сам за последнюю неделю два раза заснул сидя, и оба раза не заметил этого, и оба раза узнал об этом от Тимофея.
— Ты сейчас спал, — сказал он.
— Я думал.
— Ты думал с открытым ртом.
Хуже усталости было другое.
За май мы четыре раза поднимали людей по тревоге, и все четыре раза тревога выходила пустая: то разъезд, то чужой обоз, то один раз — стадо. А на пятый раз люди поднялись медленнее.
Я это видел и сделать не мог ничего, потому что единственное средство от этого — настоящее дело, а настоящего дела нам никто не собирался устраивать по нашему расписанию.