Я стоял и слушал. Запрет лёг тяжело, но спорить было не с чем.
— Беркутов, — сказал старик. — Ты слышал?
— Слышал.
— Скажи вслух.
— Особый разъезд Северина отдельно не ищет, — сказал я. — Ищет, когда велят, и там, где велят.
— Быть по сему, — сказал старик.
Я уже отходил, когда он добавил:
— И не думай, Беркутов, что мы тебя обидели.
— Не думаю.
— Думаешь. — Старик поправил перед собой бумаги, которых не читал. — Мы тебе веру дали. Воли — нет. Это разное.
— Разное, — сказал я.
— Вот и запомни.
* * *
На берег я вышел уже к вечеру.
Вода поднялась за неделю сильно и шла мутная, и на той стороне лес стоял уже не чёрный, а с зеленью по низу.
Тимофей пришёл минут через десять и сел рядом на бревно.
Мы посидели молча.
— Ты за меня не заступался, — сказал я.
— Не заступался.
— Спасибо.
— Не за что, — сказал Тимофей. — Я бы за тебя и не стал. Я за дело.
Он вынул кисет и стал сворачивать, и делал это долго.
— Степан Тихонович.
— Ну.
— Я тебе один вопрос задам, а ты как хочешь.
— Задавай.
Он послюнил край, свернул, но не закурил.
— Ты этому где выучился?
Я знал, что он спросит. Знал с пятого марта, с первого сбора у кошары, когда он посмотрел на меня и не стал спрашивать при остальных.
— Германская, — сказал я.
— Нет.
Он сказал это спокойно, без нажима.
— Я на германской четыре года, — сказал Тимофей. — Я знаю, чему там учат. Там учат стоять, ходить строем, копать и не бегать. Там не учат ставить пост так, чтоб он работал, когда тебя нет. Там не учат считать патроны вслух при всех. Там за это, ежели по правде, смеются.
Я молчал.
— И ещё. — Он всё-таки закурил. — Ты первого марта пошёл к обозу один и вернулся с двумя винтовками. А до того ты был человек, про которого твой отец говорил «контуженый». Я это от него самого слышал в марте, при людях.
— Мало ли что говорят.
— Мало ли, — согласился Тимофей. — Я и не спорю. Я тебя спрашиваю.
Я думал, наверное, полминуты.
Правды сказать я не мог. Не потому, что мне бы не поверили, — а потому, что мне бы поверили не так, как надо, и через неделю про это знал бы весь сектор, и был бы я не командиром разъезда, а хуторским чудом, к которому водят больных.
Соврать целиком тоже не годилось: он бы это услышал.
— Часть — германская, — сказал я. — Часть — Архип. Тому, что мы с тобой в апреле делали, меня учил он, а не я его. Спроси у него, он не соврёт.
— Спрашивал, — сказал Тимофей. — Он говорит: «Он ко мне пришёл уже знающий, только не про эту землю».
— Вот.
— Это не ответ, Степан Тихонович.
— Это всё, что у меня есть, — сказал я.
Тимофей курил и смотрел на воду.
— Ну, значит, всё, — сказал он наконец. — Мне работать с тобой, а не тебя разгадывать. Я работать буду.