Тут спорили дольше. Старик от одной из сотен сказал, что конные, которые сами себя вводят, — это не резерв, а вольница, и что нынче они спасут, а через месяц уйдут по своей надобности.
Ему ответили с двух сторон, и ответили не словами, а тем, что второй раз рассказали про ночь на двадцатое марта.
Рассказывал не я и не Тимофей. Рассказывал Лукьян, которого сюда никто не звал и который приехал сам, на чужой подводе, потому что «мне всё одно в станицу за солью».
Говорил он медленно и без единого лишнего слова: как брехнула собака, как он сполз с поста, как крикнул на бугре и как Тимофей поднял двенадцать конных, никого не спросив.
— А где в это время был Беркутов? — спросил старик.
— В двух верстах, — сказал Лукьян. — У есаула.
— И не знал?
— Узнал утром.
Старик подумал.
— Ну, — сказал он, — тогда это и вправду резерв.
Постановили: резерву быть, а вводить — по прежнему уговору, и старшему участка о всяком вводе доносить в тот же день.
Третье было тяжёлое.
— Про семьи, — сказал старик от переднего стола. — Тут внесено, чтоб положить: семьи пленных и семьи тех, кто у красных, не трогать. Ни имуществом, ни задержанием, ни иначе.
Поднялся крик, и крик этот был не пустой.
— А наших чего трогают⁈
— У меня баба в амбаре сидит!
— Они наших семьями берут, а мы им — руки не марай?
— А что ты предлагаешь? — сказал Брыкин.
— А то и предлагаю! Возьмём ихних десяток, и они завтра наших отпустят!
— Не отпустят, — сказал я.
На меня обернулись.
— Не отпустят, — повторил я. — Возьмём десяток — они возьмут сорок. У них по эту сторону родни в десять раз меньше, чем у нас по ту. Мы этот счёт проиграем на второй неделе.
— Это ты по бумажке считаешь.
— По бумажке, — сказал я. — По ихней. Я её сам взял, и в ней написано, кого брать. Там сказано: брать не подряд, а тех, за кем придут. Они это придумали раньше нас и делают это лучше.
— И что ж, терпеть?
— Не терпеть, — сказал я. — Отбивать. Как четырнадцатого.
Спорили ещё с полчаса.
Постановили в конце концов так: семей не трогать; кто тронет — тому отвечать перед своим сотником, а сотнику — перед сектором. И в это же постановление вписали, что и пленных не бить и не расстреливать без суда, потому что один старик встал и сказал: «Коли уж пишете про семьи, пишите и про этих, а то у нас в марте один такой уже отличился».
Четвёртое было про меня.
Спросили два вопроса разом: дать ли особому разъезду больше людей и дать ли разрешение искать Северина отдельно от прочих дел.
По первому решили быстро: не давать.
По второму — ещё быстрее.
— Не дозволять, — сказал старик от стола. — Ни ему, ни другому. У кого личный счёт — тот пусть его при себе и держит. А то у нас через месяц полсектора будет ходить по личным счетам.