Второй палец.
— Второе. Он привёл двадцать два человека и потерял двух. Это дело хорошее, и я его не хаю.
Третий палец.
— Третье. А теперь спросите себя: ежели бы там сидел не его отец, а мой сват, — пошёл бы он?
По помещению прошло.
— Я не говорю, что не пошёл бы, — сказал сотник. — Я говорю, что мы этого не знаем. И покуда мы этого не знаем, у нас в секторе есть отряд, который ходит туда, куда у его командира болит.
Он сел.
Встал ещё один — хуторской выборный, из тех, у кого родня осталась за линией.
— А я не про то, — сказал он. — Мне всё равно, ради кого он ходил. Я про то, что он ходил, а мне не сказал.
— Тебе-то зачем?
— А у меня там сын. — Он оглядел помещение. — Я бы ему сказал, где сын сидит. Я это знал. Мне баба с того берега передавала. А он не спросил, и я не сказал, потому что не знал, что он идёт.
Выборный знал то, чего мы до выхода не спросили. Возразить было нечем.
— Беркутов, — сказал старик от переднего стола. — Отвечай.
Я вышел на середину.
Отвечать я готовился два дня и приготовил длинно, и на месте всё длинное отвалилось само.
— Отвечу по третьему, — сказал я. — Пошёл бы или нет — я не знаю. Я знаю, что не пошёл, когда просили за чужих.
— Это когда?
— Третьего марта. Тогда взяли шестерых заложников и объявили срок, и я не пошёл, и шестерых держали, и я стоял и ждал. Спросите у моего хутора. Там половина этого не забыла.
Стало тихо иначе.
— И второе, — сказал я. — Про посты. Мне было дано одно условие: посты не снимать. Я не снял ни одного. Со мной ходили пятеро; вместе со мной нас было шестеро, все из особого разъезда. С постов и из секторного резерва не взяли ни человека, ни винтовки, ни патрона.
— Это так, — сказал Брыкин со своего места. — Условие ставил я. Он его исполнил.
— И третье, — сказал я. — Двое погибли. Их убил Дыба, когда мы уже были во дворе. Если бы мы не вошли — эти двое ушли бы утром на этап вместе с остальными тринадцатью. Что бывает на этапе, вы знаете не хуже меня. Я не говорю, что они были бы мертвы. Я говорю, что я не знаю, и что мать одного из них теперь знает точно, а могла бы не знать никогда.
Я замолчал.
— И двенадцать, — сказал кто-то от стены.
— И двенадцать, — сказал я. — Их увезли за трое суток до нас. Я узнал об этом во дворе, когда увидел пустую конюшню. До выхода я не обошёл родню и не спросил, у кого какие вести. Выборный прав: куски были, я их не собрал. Это моя ошибка.
— А теперь?
— Теперь мы знаем только, что их увели на север и что за них отвечает Северин. Где держит и зачем — не знаем.
— А ежели отдать переправу? — сказал кто-то от двери, и сказал негромко.