Я нашёл его глазами. Немолодой, в шинели, и по нему было видно, что спросил он не для спора.
— Может, и отпустит, — сказал я. — А может, уведёт дальше. Мы не знаем.
— Ну.
— А через неделю по этой дороге пройдёт всё, что у них есть, и заложников брать станет незачем. А ежели брать незачем — то и держать незачем.
Он постоял и сел.
* * *
Тимофея я не вызывал.
Тимофей вышел сам, и на него посмотрели, потому что за месяц его тут запомнили — не как моего человека, а как того, кто на дальней заставе пересчитал патроны и сказал старшому в глаза, что у него не тридцать, а двадцать два.
— Я скажу про одну минуту, — сказал он.
Говорил он ровно и негромко, и оттого его слушали.
— Четырнадцатого, к полудню, мы вышли на развилку. У нас было двадцать два спасённых, из них четверо не шли. И у нас было сведение, что Северин с обозом ушёл за час до нас, шагом, с людьми.
Перед следующим словом выдержал паузу.
— Проверить след и догнать тяжёлую подводу было можно. Я это говорю не для красоты: след был свежий, люди видели, как они ушли.
— И чего ж не пошли? — сказал сотник с перебитой рукой.
— Потому что тогда двадцать два человека остались бы на дороге одни, — сказал Тимофей. — Четверо лежачих, пятеро баб, трое стариков. И потому что у нас за спиной стояли два поста без нас.
— Это тебе Беркутов сказал?
— Нет, — сказал Тимофей. — Это я ему сказал. Он мне ответил «веди», и мы повели.
К кругу Тимофей повернулся всем корпусом.
— Я это говорю не за него, — сказал он. — Я это говорю за то решение. Оно было общее и оно было верное. И ежели вы нынче постановите, что надо было идти в погоню, — я вам скажу прямо: в другой раз я опять поведу людей, а не пойду в погоню, и вы меня тогда снимайте.
После этого вернулся к стене.
Брыкин встал.
— Я поддержу разъезд, — сказал он и положил ладонь на стол. — Не потому, что он мне сват. Он мне не сват и не сотник, и спорю я с ним с марта. Я поддержу, потому что у меня на участке нынче держится переправа, и держится она не удалью, а тем порядком, который он завёл. И ежели вы его разгоните, порядок разойдётся за неделю, а переправа останется.
— А расширять? — сказал кто-то.
— А расширять не дам, — сказал Брыкин. — Пятнадцать по бумаге — пусть будет пятнадцать. Дай ему сотню — он через месяц будет ходить куда захочет, и объяснять будет гладко, и мы все ему поверим. Так не годится.
Он сел.
* * *
Решали по четырём вопросам, и решали не сразу и не гладко.
Первое: быть особому разъезду или не быть.
Кричали недолго. Быть.
Второе: держать ли на коридоре конный резерв, который вводит тот, кто первым увидит.