— Диски?
— Пустой бросить. Мешок взять.
— А меня? — спросил Гаврила.
— Ежели живой — тебя тоже.
Гаврила хотел ответить, но только поправил край мешка.
— Путь знаешь? — спросил я.
— Дважды прошёл.
— Трижды, — сказал Тимофей из темноты. — С ним отдельно прошёл после вас. На втором повороте он вправо брал.
— Теперь не возьму, — сказал второй номер.
— Теперь не бери, — ответил Тимофей.
Семёна я увидел в одиннадцатом часу.
Он стоял у коновязи и держал двух лошадей, стоял в темноте и стоял так, чтобы его не было видно от огня, и я прошёл мимо него и вернулся.
— Ты когда пришёл?
— Днём.
— Кто привёз?
— Никто. Я пешком.
— Из Вёшенской?
— Из Вёшенской.
Двадцать вёрст. Пешком. На шестой день после большой потери крови.
— Дядя Степан, я…
— Молчи.
Он замолчал.
Я стоял и смотрел на него, и он был серый в темноте, и держался за повод не потому, что держал лошадь, а потому, что ему надо было за что-то держаться.
— Кто ещё знает?
— Никто.
— Гаврила?
Семён не ответил.
— Значит, знал.
— Он меня не звал! — Семён заторопился. — Он мне сказал уходить. Он мне два раза сказал. А я не ушёл.
— Ты понимаешь, что ты сделал?
— Понимаю.
— Ни черта ты не понимаешь. — Я говорил тихо, потому что в двадцати шагах спали люди. — Ты не ко мне пришёл. Ты пришёл в строй. А в строю на тебя рассчитывают. И если завтра тебя поставить туда, где нужен человек, а ты через полчаса сядешь, — то на твоём месте не будет никого, и никто про это не узнает, покуда не станет поздно.
— Я не сяду.
— Сядешь.
— Я дошёл двадцать вёрст.
— И это единственное, чем ты нынче доказал, что сядешь, — сказал я.
— Мне бабка сказала: пролежишь — будешь жить. — Семён смотрел мимо меня. — А я лежал и слушал, как за окном подводы идут. Кажный день подводы. А я лежу.
— Все лежат.
— Не все.
— Все, кого понесли, — сказал я. — Многие потом встают. А кто встал раньше срока — второй раз не встаёт.
Он молчал.
— Утром пойдёшь назад. С первой же подводой. Это приказ, и я его тебе повторю при всех, чтоб тебе было стыдно.
— Есть, — сказал Семён.
Ночь была для марта тёплая и сырая, с воды тянуло туманом, и к двум часам туман поднялся до половины балки.
Это было плохо и хорошо сразу. Плохо — потому что в тумане не видно. Хорошо — потому что не видно и им, а нас меньше, и меньшему числу от темноты всегда больше пользы.
Перед боем я ещё раз проверил пары, путь отхода и смены.
Первый выстрел ударил в половине третьего ночи.
* * *
Они пошли не по дороге.
Дорогу они дали нам — вернее, дали то, что мы приняли за них на дороге: десятка полтора спешенных, которые двигались открыто и стреляли на ходу.