Потом прошли рядом с дорогой, чтобы запомнить землю по обе стороны. На этом настоял Архип.
— Человек ночью не по дороге идёт, — сказал он. — Человек ночью идёт по тому, что днём запомнил сбоку от дороги. Дорога-то ночью и не дорога вовсе.
— Ты их замучаешь, — сказал Гаврила.
— Пусть ошибаются нынче.
— Оно верно, — сказал Гаврила. — Только ноги-то у них не казённые.
— Казённые, — сказал Тимофей, проходя. — С двадцать второго числа всё казённое.
Приданных было четырнадцать. Восьмерых я знал по имени; к шестерым приходилось обращаться «эй», и от этого было хуже.
Тимофей за два дня выучил всех.
— Ты их как запоминаешь?
— Я не запоминаю. Я спрашиваю и повторяю вслух при нём же. Он поправит, если я переврал, — вот тут и запомню.
Перед сумерками Тимофей поставил приданных в две шеренги по парам отхода.
— Если тебя зацепило, кто тебя тащит? — спросил он крайнего.
Тот назвал соседа.
— А если его?
— Я.
— Не «я», а имя.
Тот назвал себя. Тимофей перешёл к следующей паре.
Один назвал не того, с кем прошёл дорогу днём. Второй забыл, кого будит при смене. Третий знал своего, но не знал, куда нести. Тимофей не ругал: развёл их на десять шагов, перемешал и спросил снова.
— А ежели обоих? — спросил кто-то.
— Тогда ближайший живой решает, кого вынести первым.
— По чему решает?
— По тому, кто дышит и кому помочь можно, — сказал Тимофей. — Не по родству.
Он повторил это при каждой паре, пока слово «сосед» не стало означать одного человека, а не сторону, с которой кто-то лежит.
Гаврилу я поставил на запасную огневую сбоку и выше гребня, за старой скирдой. Оттуда простреливался низ, по которому нам предстояло уходить.
— Сколько? — спросил я.
Он не переспросил, о чём.
— Тридцать один, — сказал он. — В двух дисках. Пятнадцать и шестнадцать.
— А третий?
— Третий пустой с двенадцатого числа. Я его вожу.
— Зачем возишь?
— А чтоб было куда класть, — сказал Гаврила, — когда найдём.
— Который на пулемёте?
— Шестнадцать. Пятнадцать я в мешке держу.
— Почему шестнадцать?
— Потому что шестнадцать — это один раз, — сказал Гаврила. — А пятнадцать — это когда уже всё равно.
Второй номер сидел с другой стороны скирды и набивал землёй низкую щель под сошками. Я подозвал его.
— Что делаешь, когда этот диск пуст?
— Снимаю, подаю другой.
— Другого на руках нет, — сказал Гаврила. — Другой в мешке и до команды оттуда не выходит.
— Тогда снимаю пустой и жду.
— Не ждёшь, — сказал я. — Сначала смотришь, жив ли первый номер и может ли говорить. Если может — слушаешь его. Если не может?
Второй номер поглядел на Гаврилу.
— Затвор вынуть, пулемёт снять с сошек и тащить низом.