Она затянула узел так, что бечёвка врезалась ей в палец.
— А Фёдор в тот день ничего не сказал. Он вообще ничего не сказал, ни в тот день, ни после. А в восемнадцатом ушёл.
— Куда ушёл — сказал?
— Сказал одно. Сказал: «Чтоб той плети больше не было».
Она положила пачку.
— Вот и всё, — сказала она. — Больше я про него ничего не знаю. Где он, живой ли — не знаю. Мать про него не говорит вслух.
— А отец?
— Отца схоронили в семнадцатом. Своей смертью. Он до конца говорил, что Кундрюцкий не виноват, что закон такой.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что закон и вправду такой, — сказала она. — И что плеть держал не закон.
Я вязал.
— Ты его теперь врагом считаешь, — сказала Полина.
— Считаю.
Она вскинула голову.
— Он не зверь.
— Я и не сказал, что зверь.
— Ты сказал — враг.
— Пока он с той стороны и стреляет в наших, он враг, — сказал я.
Полина молчала.
— Полина. Я тебе не скажу, что не буду с ним воевать. Я не знаю, где он и в кого он стреляет. И если он завтра пойдёт на нашу переправу, я его буду бить, как всех.
— Я и не прошу.
— А что просишь?
Она долго думала.
— Чтоб ты его не убил после, — сказала она наконец.
— После чего?
— После боя. Если возьмёшь. Если он безоружный.
Я затянул узел на своей пачке и только тогда ответил.
— Пленного и безоружного я не убью, — сказал я. — Ни его, ни другого. Это у нас и так заведено, и не мной.
— А если он побежит?
— Если побежит и на нём оружие — буду стрелять. И если он поднимет руку на моих — буду стрелять. Тут я тебе ничего обещать не могу и не стану.
— Я и этого не просила, — сказала Полина.
Она собрала пачки в подол и встала.
— Только ты запомни, — сказала она. — Ты обещал.
— Запомнил.
— Нет, ты скажи вслух.
— Пленного и безоружного не убью, — сказал я. — И своим не дам.
Она кивнула и понесла холст в сени.
Я остался сидеть с бечёвкой в руках. В ту минуту я думал о слове, которое впервые за месяц с лишним дал человеку, способному его проверить.
* * *
Первую записку пустили в ночь на двадцать девятое.
В ней было всего два слова и цифра: «холст — сорок». Попадись она чужим, они узнали бы лишь, что где-то считают холст.
Дорогу выбирали втроём: Полина, Настя и я, и спорили полчаса.
— Через Ефимовых, — говорила Настя.
— Нет, — говорила Полина. — У Ефимовых сноха языкатая.
— Она добрая.
— Она добрая и языкатая. Это чаще всего вместе.
Уговорились так.
Записка кладётся под третий камень у колодца на дальнем конце, и кладёт её тот, кто идёт по воду, — а по воду ходят все и каждый день. Берёт другая, тоже по воду. Дальше — на второй двор, в дупло старой вербы у плетня. Дальше — Полине, с холстом, вместе с грузом.