— Мне на восьмерых, — говорила та же девушка. — Восьмерых, у которых течёт. Не на двадцать, а на восемь.
— А у меня десять, — отвечала ей женщина постарше. — И у меня трое с животом.
— С животом одного полотна мало.
— Ты это скажи их бабам.
— Я и говорю их бабам. Каждый день говорю.
Я подошёл.
— Степан Беркутов, — сказала она, не здороваясь. — Затонский.
— Мы знакомы?
— Мне Настя про тебя все уши прожужжала. — Она смотрела прямо, не отводя. — Я Полина. Полина Журавлёва. Это я тебе в феврале полотно передавала, когда тебя из низины принесли.
Про низину она сказала спокойно, как говорят про то, что все знают.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что. Полотно было не моё, а материно.
— Всё равно спасибо.
— Ты его на себе носил почти месяц, — сказала она. — Я знаю. Настя стирала и приносила обратно.
Она перебросила косу и повернулась уходить.
— Полина.
— Ну.
— Сколько нужно?
— Чего?
— Полотна. В аршинах или в чём вы там считаете.
Она остановилась.
— А ты дашь?
— Я не дам. Я спрошу у тех, кто может дать. Только меня спросят: сколько. И если я скажу «много», мне ответят «нету».
Она подумала ровно секунду.
— На неделю — полсотни аршин чистого холста, — сказала она. — Если стирать и кипятить — тридцать. Кипятить негде: у нас один котёл на школу и в нём варят кашу.
— Второй котёл?
— Второй котёл я прошу пятый день.
— И что говорят?
— Говорят: война. — Полина сказала это так, будто выплюнула. — Мне за неделю четыре раза сказали «война» и ни разу — «вот тебе котёл».
— У кого просишь?
— У всех, кто мимо идёт. — Она сузила глаза. — Ты сам-то кто, чтоб спрашивать?
— Особый разъезд при штабе, — сказал я. — Пятнадцать человек по бумаге, шесть по правде.
— И у тебя есть котёл?
— У меня есть лошади и люди, которые ездят мимо шести хуторов.
Полина смотрела на меня, и я видел, как в ней это считается.
— Тогда так, — сказала она. — Мне не котёл нужен. Мне нужно, чтоб на четырёх дворах по хуторам кипятили и рвали холст, а не тут. Тут негде и некому. А ко мне везли уже готовое.
— На каких дворах?
— Это я скажу. Я знаю, у кого котёл и у кого руки.
— А возить?
— А возить — твоё.
Я стоял и думал.
— Одно условие, — сказал я. — Кто возит — тот не знает, куда везёт дальше. И тот, кто рвёт холст, не знает, кто повезёт.
— Это ещё зачем?
— Затем, что через месяц одного из них возьмут, — сказал я. — И он расскажет. Все рассказывают.
Полина побледнела — не от испуга, а от злости.
— Ты моих баб не хорони раньше времени.
— Я их не хороню. Я делаю так, чтоб их не за что было брать.
— А если всё-таки возьмут?
— Тогда она скажет то, что знает. А знает она про один двор и про один камень.