— И этот двор погорит.
— Этот двор погорит, — сказал я. — А остальные три — нет.
Полина отвернулась и стала смотреть на школьное крыльцо, где двое выносили кого-то, накрытого с головой.
— Ты людей считаешь, как я полотно, — сказала она.
— Да.
— И тебе от этого не худо?
— Худо, — сказал я. — Только от того, что мне худо, у тебя полотна не прибавится.
Она молчала долго.
— Ладно, — сказала она. — Только тогда и обратно так же. Записка идёт через двор, а не через человека.
— Как это?
— Так. Кладётся в условленное место, и один приносит, другой берёт. Они друг друга не видят.
Я посмотрел на неё.
Этого я ей не говорил.
— Кто тебя научил? — спросил я.
— Никто, — сказала Полина. — Я подумала.
* * *
Двор Журавлёвых стоял через три от нашего, и я попал туда двадцать восьмого, потому что Настя понесла туда холст и потому что я вызвался нести за ней второй свёрток.
Мать Полины поздоровалась и ушла в дом.
Двор был бедный и очень чистый. Это две вещи, которые редко ходят вместе, и по ним про хозяев видно больше, чем по разговору. Плетень подправлен, но подправлен старым хворостом. Крыльцо мыто. Скотины не было вовсе, и в пустом хлеву стояла борона.
Мы сидели на завалинке и вязали холст в пачки по десять аршин — руки были заняты, и оттого разговаривалось легче.
— Ты у Кудинова служишь? — сказала Полина.
— У штаба.
— Это одно и то же.
— Не совсем.
— Для нас одно.
Она затянула узел и потянулась за следующей пачкой.
— У меня брат у красных, — сказала она.
Так, между двумя пачками.
Я не перестал вязать.
— Родной?
— Родной. Фёдор. Двадцать девять ему.
— Давно?
— С прошлого года.
Настя, сидевшая с другого краю, встала и ушла в дом, и я понял, что этот разговор при ней уже был.
— Ты спроси, — сказала Полина. — Ты ведь хочешь спросить.
— Не хочу.
— Все хотят.
— Я не все, — сказал я. — Мне вязать надо.
Она посмотрела на меня искоса и вдруг стала рассказывать — быстро, ровно и без всякого выражения, как рассказывают то, что рассказывали уже много раз и в чём каждое слово стёрлось до гладкого.
Отец у них был георгиевский кавалер. С японской. Ходил в церковь с крестом.
В пятнадцатом году с них взяли недоимку, и взяли не всё, и осталось за ними немного. В шестнадцатом атаман Кундрюцкий поставил его посреди майдана и высек. Не за бунт, не за слово — за недоимку, при народе, при своих же, и станичный писарь при этом стоял и держал бумагу.
— Он потом три дня не выходил, — сказала Полина. — А на четвёртый вышел и пошёл в церковь, и с крестом. И все смотрели.
— А ты?
— А я стояла на майдане. Мне было шестнадцать. Меня держали за руки, чтоб не лезла. Мать и держала.