Глава 14 «Журавлевы»
Страница 88 из 157
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава 14 «Журавлевы»

Страница 88

— И этот двор погорит.

— Этот двор погорит, — сказал я. — А остальные три — нет.

Полина отвернулась и стала смотреть на школьное крыльцо, где двое выносили кого-то, накрытого с головой.

— Ты людей считаешь, как я полотно, — сказала она.

— Да.

— И тебе от этого не худо?

— Худо, — сказал я. — Только от того, что мне худо, у тебя полотна не прибавится.

Она молчала долго.

— Ладно, — сказала она. — Только тогда и обратно так же. Записка идёт через двор, а не через человека.

— Как это?

— Так. Кладётся в условленное место, и один приносит, другой берёт. Они друг друга не видят.

Я посмотрел на неё.

Этого я ей не говорил.

— Кто тебя научил? — спросил я.

— Никто, — сказала Полина. — Я подумала.

* * *

Двор Журавлёвых стоял через три от нашего, и я попал туда двадцать восьмого, потому что Настя понесла туда холст и потому что я вызвался нести за ней второй свёрток.

Мать Полины поздоровалась и ушла в дом.

Двор был бедный и очень чистый. Это две вещи, которые редко ходят вместе, и по ним про хозяев видно больше, чем по разговору. Плетень подправлен, но подправлен старым хворостом. Крыльцо мыто. Скотины не было вовсе, и в пустом хлеву стояла борона.

Мы сидели на завалинке и вязали холст в пачки по десять аршин — руки были заняты, и оттого разговаривалось легче.

— Ты у Кудинова служишь? — сказала Полина.

— У штаба.

— Это одно и то же.

— Не совсем.

— Для нас одно.

Она затянула узел и потянулась за следующей пачкой.

— У меня брат у красных, — сказала она.

Так, между двумя пачками.

Я не перестал вязать.

— Родной?

— Родной. Фёдор. Двадцать девять ему.

— Давно?

— С прошлого года.

Настя, сидевшая с другого краю, встала и ушла в дом, и я понял, что этот разговор при ней уже был.

— Ты спроси, — сказала Полина. — Ты ведь хочешь спросить.

— Не хочу.

— Все хотят.

— Я не все, — сказал я. — Мне вязать надо.

Она посмотрела на меня искоса и вдруг стала рассказывать — быстро, ровно и без всякого выражения, как рассказывают то, что рассказывали уже много раз и в чём каждое слово стёрлось до гладкого.

Отец у них был георгиевский кавалер. С японской. Ходил в церковь с крестом.

В пятнадцатом году с них взяли недоимку, и взяли не всё, и осталось за ними немного. В шестнадцатом атаман Кундрюцкий поставил его посреди майдана и высек. Не за бунт, не за слово — за недоимку, при народе, при своих же, и станичный писарь при этом стоял и держал бумагу.

— Он потом три дня не выходил, — сказала Полина. — А на четвёртый вышел и пошёл в церковь, и с крестом. И все смотрели.

— А ты?

— А я стояла на майдане. Мне было шестнадцать. Меня держали за руки, чтоб не лезла. Мать и держала.

назадназад
1 ... 86 87 88 89 90 ... 157
впередвперед