— Что говорить-то?
— Скажешь: пусть до света уйдёт за реку и не берёт с собой ничего, что несут за спиной. Со свёртком за спиной берут на первом же плетне.
— А если спросит, от кого?
— Скажешь: слышала у правления.
— Мне не поверят.
— Выбора нет, — сказал я. — Ты не умеешь врать, и это видно за версту. Оттого и поверят.
Она посмотрела на меня очень внимательно.
— Это ты откуда знаешь? — спросила она.
— С германской, — сказал я.
Она была уже у двери, когда обернулась.
— Стёпа. А ты пойдёшь?
— Куда?
— Туда. Сам. Как он велел.
Я посмотрел на неё.
— Нет.
— Хорошо, — сказала она выдохнув, и вышла быстро, чтоб я не увидел лица.
Вернулась через два часа, скинула платок и сразу взялась мыть посуду, которая была чистой.
— Ушли?
— Собираются.
— Как приняла?
— Обругала меня. — Настя тёрла кружку. — Дурой обозвала, брехухой обозвала. А сама, покуда ругалась, сундук из-под лавки выволокла.
Во второй двор пошёл я сам — задами, через чужие огороды. Идти было десять минут, но шёл я час.
Хозяйка не пустила меня дальше сеней и слушала, скрестив руки.
— Врёшь ты всё, — сказала она, когда я договорил.
— Может, и вру.
— У меня трое.
— Тем более.
— А куда я с тремя?
— К родне.
— Родня в станице.
— Значит, в станицу.
Она стояла и молчала, и я видел, как в ней всё это укладывается, жаль, что не на то место.
— А если не тронут?
— Тогда вернётесь, и все посмеются надо мной.
Удивительно, но это оказалось главным. Не угроза, а возможность посмеяться да пошептаться. Она кивнула, подтвердив согласие.
К третьему двору мы не успели.
Мы с Настей сошлись на углу, у выгона, она шла быстро и уже издали замотала головой.
Впереди, у крайнего куреня, стояла подвода.
Его вывели, когда мы были в полусотне шагов. Немолодой, без шапки, в одной рубахе, и рубаху он придерживал у горла рукой, потому что было холодно. Его посадили на подводу. Баба шла рядом до самых ворот и что-то говорила ему в спину, а он не оборачивался.
Настя дёрнулась вперёд.
Я взял её за локоть.
— Пусти.
— Нет.
— Пусти, там же…
— Настя. — Я держал. — Если мы сейчас побежим — их станет не один, а трое.
Подвода тронулась.
Мы стояли на углу, как двое, кому просто некуда идти, и с боль. смотрели, как его уводят.
Потом Настя выдернула локоть.
— Восемь осталось, — сказала она. — Первый двор уже ушёл к реке. Во втором калитка заперта, из трубы не дымит.
— Восемь.
— Двоих успели, — повторила она.
Мы пошли домой. По дороге она сказала:
— Стёпа.
— Что.
— А если б я к нему пошла первому?
— Тогда взяли бы того, к кому мы не дошли.
Она молчала до самой калитки.
— Это не ответ, — сказала она у калитки.