— Ночью тебя повели, — сказал он. — При мне же повели.
— Было.
— И назад привели?
— Нет, этого не было. Сам пришёл.
— Откуда?
— Из низины. Той, что за бугром.
Он ничего не ответил. Только повернул голову и посмотрел туда, где за садами лежал бугор, а за бугром — вода.
— Кто с тобой?
— Зыков.
Тихон Маркович перевёл глаза на мальчишку — и больше ничего не спросил. Он посмотрел на пустую сумку ниже Мишкиного колена, на его лицо, на глину, размазанную по щеке, и лицо у него стало такое, будто он сложил в уме два числа и получил третье, которое ему не понравилось.
— Заходи, — сказал он мальчишке. — В сенцы.
— Дядя Тихон, я…
— В сенцы, я сказал.
Мишка пошёл, не выпуская сумки.
Дверь куреня стукнула, и через баз пробежала девчонка — простоволосая, в накинутом на плечи платке, — и остановилась в трёх шагах от меня, как будто ей поставили черту.
— Стёпа.
— Настя, — сказал я.
Имя я знал, жаль. что только имя.
Она сделала эти три шага и уткнулась мне в грудь — точно в левый бок, в рёбра. Я не подал виду, но боль была адская. Она сама отстранилась, поглядела мне в лицо и вдруг занялась делом: одёрнула на мне ворот, обдёрнула полу, оглядела с ног до головы, как оглядывают лошадь после дороги.
— Папахи нет.
— Нет.
— Кровь на затылке.
— Своя.
— Я вижу, что своя. — Голос у неё держался, а руки нет. — Батя, у него кровь.
— Вижу, — сказал Тихон Маркович. — Калитку прикрой. И не голоси.
— Я не голошу.
— Ещё чутка и заголосишь.
— А если увидят?
— Кто увидел, тот уже увидел. — Он глянул на серое небо. — Заводи в дом, покуда не рассвело как следует. Скотину я сам додам.
Она прикрыла калитку и накинула вертушку — приподняв, потом повернув. Приподнять, повернуть, со второго раза запомнил.
Двор я разобрал уже с крыльца, за две секунды, и разобрал не то, что надо: где выход, где глухая стена, откуда простреливается баз. Задняя калитка — та, через которую вошли. Ход между огородами. Сарай с двумя дверями. Плетень низкий только у соседей.
Никому из живущих в этом дворе такие мысли в голову не приходили. Увы, но мне это пришло в голову раньше, чем желание поздороваться.
В сенцах пахло холодной кожей и мукой. Мишка стоял у стены и держался за свою сумку. Я уже начал думать, что она заколдована, чтобы хоть на пару секунд отвлечься. В горнице было темно и жарко, печь дышала в спину, окно только-только начало сереть.
Я шагнул через порог, попытался снять шапку, которой на мне не было, и пошёл к лавке.
За спиной стало тихо.
Я остановился. Обернулся.
Тихон Маркович стоял в дверях и смотрел не на меня, а в передний угол, где темнели за лампадкой образа.