Я перекрестился, только поймав взгляд отца. Рука поднялась поздно, сбилась на середине, и получилось медленно и криво, как у человека, который делает это первый раз в жизни.
— Садись, — сказал отец.
Настя уже гремела у печи. Загремела она нарочно и громко, пытаясь разбавить атмосферу.
* * *
Полотно она принесла белое, чистое, разорванное на длинные полосы, и вместе с ним махотку с чем-то тёмным и сухим, что запахло, когда его залили горячим, полынью и ещё чем-то тяжёлым.
— Рубаху сымай.
— Сам.
— Сымай, говорю. Ты её через голову не стянешь.
Я и не пытался. Она подрезала мне ворот, сняла рубаху с плеч и охнула один раз — коротко, в кулак — и больше не охала.
Слева от подмышки до пояса шло пятно. Не рана — след от чего-то тяжёлого и широкого. Приклад или сапог. Кожа была цела.
— Дышать больно?
— Терпимо.
— Глубоко вдохни.
Я вдохнул до половины и остановился.
— Терпимо, — повторила она. — Батя, у него ребро.
— Одно?
— Откуда я знаю сколько.
— Перевяжи туго и не крути ему голову.
Она мочила полотно в горячем, отжимала и клала на бок, а потом закрепила поперёк груди — плотно, но без удавки на вдохе.
— Хорошо, что полотно есть, — сказала она. — Полина в среду принесла. И травы вот эти. Я ей за это два яйца отдала, а она не брала.
Я промолчал ровно на секунду дольше, чем следовало.
Настя подняла глаза.
— Полина, — сказал я. — Ага.
— Что — ага?
— Ничего. Голова гудит.
— Гудит у него. — Она сдвинула повязку на палец и затянула. — Стёпа, ты чего?
— Головой приложился, вылетело немного. В низине собрать можно, но времени не было, пытался сюда вернуться.
Она посмотрела на меня долго, дольше, чем нужно на перевязку, потом взяла махотку и понесла её к печи, хотя махотку можно было поставить на стол в двух шагах.
— Ты не крути, — сказала она от печи. — Ты скажи, как есть, а я не маленькая.
— Как есть — не помню, как я оттуда вышел.
Это была почти правда, и она её взяла.
— Сапоги сыми, — сказала она. — Портянки мокрые. Ноги сопреют.
— Потом.
— Сейчас. Мне ты тут с ногами нужен.
Сапоги она стянула сама, портянки разложила на приступке, а потом принесла шерстяные носки — толстые, штопанные на пятке крупными стежками, — и бросила мне на колени.
— Мамкины ещё, — сказала она и тут же занялась чем-то у печи, чтобы это не повисло в воздухе.
— Есть будешь?
— Буду.
Она обернулась через плечо.
— Ты сроду сперва молока просил.
— Что угодно.
— Не подлаживайся, — сказала она. — Не люблю.
Тихон Маркович сидел на лавке у окна, положив ладони на колени, и слушал.
Один раз он всё-таки спросил — не поворачиваясь, в окно:
— Петра когда поминали?