— Дали, — сказал он. — Мелом на воротах пометили. Вот тебе и бумага, и печать, и подпись.
— Понял.
— Списки они не сами пишут, — сказал он погодя. — Свои пишут. Наши же и пишут, хуторские. Кто кого не любит — тот того и вписал.
— А кто в списке — того сразу ночью?
— Того сперва в правление. — Отец повёл плечом. — Сведут, подержат, поспрашивают. Кого отпустят, кого дальше, а в эту ночь спрашивать не стали
— Почему?
— Приезжие были. Не хуторские.
— Много?
— Мне из окна считать было не с руки.
— Кто пишет?
— А ты будто не знаешь.
Он держал паузу ровно столько, чтобы стало неудобно.
— Голова, — сказал я и постучал себя пальцем по затылку.
— Ну, значит, вспомнишь.
Настя подложила Мишке хлеба. Мишка взял и не съел.
— Игната возьмут, — сказал отец.
— Деда Игната? — Настя выпрямилась. — Батя, ему семьдесят.
— Ему семьдесят, а язык у него, как помело. Он в воскресенье у лавки говорил при людях. Кто-то из тех, кто слушал, к вечеру пошёл и сказал.
— Он же не сделал ничего.
— И те, что в низине, ничего не сделали.
— Так упредить надо, — сказала Настя. — Сходить да сказать.
— Кому сходить?
— Мне.
— Тебе шестнадцать, и тебя на улице всякий знает. — Отец не поднял голоса. — Сходишь — завтра спросят, чего ходила. И станет не один список, а два.
— А так его возьмут.
— Возьмут и возьмут, — согласился отец.
Настя отвернулась к печи и стала тереть чистое. Тряпку она возила по одному и тому же месту.
— Когда? — спросил я.
— Обход по утрам. Второе утро подряд ходят. — Тихон Маркович посмотрел в окно. — Завтра, если по порядку, — их край.
— А если не по порядку?
— Тогда сегодня.
Он сказал это ровно, и никто за столом не сделал вида, что не понял.
— Батя, — сказал я. — Тех, кого ночью свели, — их по списку вели?
— По списку.
— Значит, и считать будут по списку.
Он повернул голову.
— Будут, — сказал он медленно. — А тебе это на что?
— На то, что по списку в низине лежит одним меньше.
Настя у печи перестала греметь.
— На двоих, — сказал Мишка тихо.
Тихон Маркович закрыл глаза и подержал их закрытыми.
— Вот с этого и надо было начинать, — сказал он.
— И ещё, — сказал отец. — Ты по хутору не ходи. Тебя вчера повели при людях, а сегодня ты за столом сидишь. Люди этого не любят: значит, ты им теперь загадка. А загадку всякий норовит отгадать вслух.
— Понял.
— Ничерта ты не понял. — Он вытер руку о колено и молча продолжил есть.
* * *
Мишку увели, когда стемнело.
Собирали его молча и быстро. Настя завернула хлеб и кусок сала в тряпицу и стала совать ему в сумку, а он сумку прижал.
Она посмотрела на него, потом на меня, и сунула свёрток ему за пазуху.