— Так неси.
Пошли задами, через соседний баз, где плетень был низкий и ход между огородами вытоптан. Тихон Маркович шёл первым, я — за Мишкой. Идти было недалеко, но шли долго: отец два раза останавливался и просто стоял, слушая хутор. Хутор, к сожалению, был не очень разговорчив.
На третьей остановке он взял меня за рукав и свёл с тропы, к плетню. Мимо, по улице, прошли двое — не спеша, болтая вполголоса, о чём-то своём, и один под конец засмеялся. Мы простояли, пока голоса не ушли за угол.
— Свои, — сказал отец.
— А чего тогда стояли?
— А чтоб не здороваться.
У чужой калитки отец сказал:
— Тут.
— Вдова? — спросил я.
— Зыковым родня. Не выдаст. И спрашивать не будет.
— А кормить чем?
— Уж найдёт.
Он стукнул в калитку — два раза, помолчал и стукнул ещё раз. Открыли сразу, будто стояли и ждали. Лица я не увидел: увидел руку, которая взяла Мишку за плечо и потянула к себе.
Мишка встал.
— Дядя Степан.
— Что.
Он перехватил сумку обеими руками; нижний угол всё равно бил его по колену.
— Я никому.
— Знаю.
— Нет, вы послушайте. — Он частил, глотая слова, и оглядывался на калитку. — Я про то, как вы поднялись. Что вы лежали, а после встали. Я такого сроду не видал и никому не скажу, хоть режь, хоть кто спросит, хоть свои, хоть батюшка на духу…
— Мишка.
— Что.
— Ты меня вывел не потому, что я поднялся. Ты меня вывел потому, что дорогу знал.
Он подумал.
— Это вы меня вывели.
— А кто сказал по колее не ходить?
Он сопнул носом. Это было первое за сутки, что было в нём просто мальчишеским.
— Иди, — сказал Тихон Маркович.
Калитка приняла его и закрылась. Свет в окошке не зажёгся — там были не дураки.
Обратно шли ещё медленнее.
— Батя.
— Ну.
— Спасибо.
Он остановился.
— За что?
— Что не спросил при нём.
— Я и при тебе не спрошу, — сказал отец.
Мы прошли ещё немного.
— Слушай сюда, — сказал он, не поворачивая головы. — Ты вернулся другой. Я не слепой, и Настька не слепая, и соседи не слепые. Люди спросят.
Я молчал.
— Скажем так: контузило. На германской контузило, а нынче ещё раз приложило по темени. Оттого и память дырявая, и слово не то, и в свой угол не сядет. — Он помолчал. — Грех невелик. С германской такие возвращались, что своё имя по два дня вспоминали.
— А если не поверят?
— Мне поверят, — сказал Тихон Маркович. — Я на хуторе пятьдесят восемь лет говорю редко, вру ещё реже. Раз в год скажу — и то по делу.
Он пошёл дальше и добавил через плечо:
— И ты держись этого слова. Одного. Не плоди себе второго и третьего — на втором тебя и возьмут.
— А ты сам-то в это веришь? — спросил я.
Он прошёл ещё шагов десять.
— Я верю, что ты вошёл в мою калитку, — сказал он. — Остальное подождёт.