— Не помню.
Он кивнул, будто получил именно тот ответ, которого ждал.
— Так и говори, — сказал он. — «Не помню» лучше, чем мимо. Мимо на хуторе слышат.
Больше он не спрашивал ничего — до тех пор, пока Настя не завязала последний узел и не подала мне другую рубаху — не мою, шире в плечах, с застиранным воротом.
Рубаха была Петра.
Я понял это не потому, что вспомнил. Потому что Настя, подавая её, на секунду не разжала пальцы.
— Носи, — сказала она.
* * *
Ели поздно, когда за окном уже стоял белый день, и хутор за плетнями зажил обычной жизнью: кто-то колол, кто-то кричал на скотину, где-то далеко визгнули ворота.
Настя выставила чугунок, положила хлеб, налила молока в кружки. Хлеб она резала на себя, прижав каравай к груди, и отрезала тонко. Мишка сел с краю, придвинул к себе сумку и не спускал с неё локтя.
Я сел на лавку у окна.
Ложка Насти остановилась над чугунком.
Мишка перестал жевать.
Тихон Маркович отложил ложку.
— Пересядь, — сказал он.
Я пересел.
Никто ничего не объяснил, и объяснять было не надо: место было тёплое, обжитое и пустое после Петра.
— Ешь, — сказал отец. — Ешь и говори.
— Что говорить?
— Всё. Сначала.
Я поел и стал говорить — коротко, только то, что можно было проверить. Пришли ночью. Свели со двора. Вели пеших. Была низина за бугром. Меня приложили по затылку; дальше не помню. Очнулся под утро среди убитых. Мишку нашёл под одним из них, вытащил, увёл кустами.
— Один вытащил?
— Один.
— С ребром?
— Ребро потом заболело.
Отец кивнул — не мне, а своим мыслям.
— А назад дозор ходил, — вставил Мишка. — Верховые. Мы в промоине лежали, а он в трёх шагах спичками чиркал, а мы лежали, а он не увидел, а дядя Степан мне пряжку зажал, чтобы не звякнула, а я…
— Помолчи, — сказал Тихон Маркович.
Мишка замолчал на полуслове и полез грызть ноготь.
— Сколько их было? — спросил отец у меня.
— Ночью — не считал. Утром — двое или трое верхами.
— Свои?
Смысл вопроса прошёл мимо; пауза меня выдала.
— Не разглядел, — сказал я.
— Не разглядел, — повторил он.
Он налил себе молока и не выпил.
— По дворам пошли ещё в понедельник, — сказал он. — Сперва оружие. Шашки, винтовки, что у кого с германской осталось. Кто вынес — записали. Кто не вынес — тоже записали, только в другой лист.
— И у нас?
— И у нас. — Он посмотрел на меня. Ответ прозвучал вопросом.
— Я про то, что взяли, — сказал я.
— Взяли. Всё, что было, взяли. — Он поставил кружку. — И ничего у нас нет, Степан. Ни в сарае, ни под стрехой, ни в соломе.
— А расписку дали?
— Чего?
— Бумагу. Что взяли.
Отец посмотрел на меня так, как смотрят на человека, спросившего, тепло ли в проруби.