Правление на той стороне было уже не правлением. У крыльца качался на ветру красный лоскут, у коновязи стояли шесть лошадей: пять под сёдлами, шестая рассёдлана и жевала. Между крыльцом и толпой натянули верёвку на трёх кольях. Верёвка была тонкая и висела в середине. Её никто не трогал.
Держали не верёвкой.
Я разобрал всё по кусочкам. Двое у крыльца — эти сонные, стоят на месте, винтовки на ремне через плечо, и одному явно хочется курить. Один в воротах ограды, у которых створка снята с петель и приставлена к стене. Двое ходят вдоль верёвки — вот эти смотрят. Третий сидит на перевёрнутой бочке сбоку и не смотрит вообще, а именно он и есть тот, кого надо считать первым: у него единственного руки свободны и он видит всех сразу.
Ещё я увидел, что за правлением, в глубине двора, есть вторые ворота, и они закрыты, и створки у них глухие, до земли.
Расстановка легла в голову секунд за десять, вдруг пригодится.
— Куда? — сказал парень в воротах.
Молодой, курносый, шинель не по росту.
— К верёвке, — сказал отец. — Как все.
— Чьи?
— Беркутовы.
Парень посмотрел на меня. У меня на затылке под шапкой была ссадина, а на лице — бессонная ночь, и, наверно, я смотрел на него не так, как ему хотелось.
— А этот чего?
— Сын, — сказал отец. — Контуженый.
— Чего?
— Контуженый, говорю. С германской. Головой мается. — Отец сказал это громко и просто, как говорят про больную корову. — Ты с ним не заговаривай, нем он.
Парень тут же потерял ко мне интерес.
— Проходи. За верёвку не лезь.
Мы прошли и встали с краю, откуда видно крыльцо.
Народу было дворов на сорок. Стояли бабы, старики, подростки. Мужиков моих лет почти не было, и это говорило о хуторе больше, чем хотелось бы. Разговаривали шёпотом и не глядя друг на друга. Одна баба впереди меня держала на руках ребёнка лет двух, и ребёнок вертелся и просился на землю, а она его не спускала.
За верёвкой, ближе к крыльцу, отдельно стояли двенадцать уже задержанных, и вокруг них ходили конвойные.
Дед Игнат стоял с краю этой кучки.
Я его никогда не видел, но узнал сразу — по тому, как на него смотрел отец.
Маленький, сухой, в шапке набекрень, с палкой. Палку ему оставили. Он стоял, опершись на неё обеими руками, и переминался, потому что стоять ему было тяжело.
Отец рядом со мной не издал ни звука.
* * *
Из правления вышел грузный человек.
Он вышел не быстро и не медленно, скорее выплыл, как ледокол. Рыжеватый, тяжёлый, шея шире головы. Кожаная куртка, ремень, плеть в руке — короткая, с плетёной рукоятью, и он её не убирал, а всё время перекладывал из ладони в ладонь.