— Дыба, — сказал кто-то впереди совсем тихо.
Он поднялся на две ступени и оглядел нас. Глазки у него были маленькие и близко посаженные, как у домовой крысы.
— Тихо! — сказал он, хотя тишина и так была единственным звуком в округе.
На последнем слоге блеснул золотой зуб.
Достал из-за пазухи лист. Развернул. Одной рукой держал лист, другой — плеть.
— Слушать сюда. По мандату военно-революционного комитета и согласно распоряжению товарища комиссара Северина, — он прочёл фамилию с бумаги, по складам, будто первый раз, — производится изъятие и реквизна поимённо. Кого назову — выходи вперёд. Кого не назову — стоишь и молчишь.
Он начал читать.
Фамилии он читал плохо. Спотыкался, повторял, один раз сказал «Кто такой?» и посмотрел на конвойного, и конвойный пожал плечами.
Задержанные выходили из своей кучки по одному. Каждый раз в толпе за верёвкой что-то делалось — не крик, а движение, будто дёргали за одну общую нитку.
— Зыков.
Никто не вышел.
— Зыков! — повторил Дыба громче.
— Убит, — сказал конвойный.
Дыба посмотрел в бумагу, поискал, нашёл и провёл по строчке ногтем.
— Так в графе и пометить надо было, — сказал он с укором.
Он читал дальше. Я стоял и слушал свою фамилию, и она не шла, и в этом не было облегчения: значит, тот лист другой; значит, вчерашних они пишут отдельно; значит, где-то есть бумага, где уже стоит крестик или ноготь против «Беркутов».
Отец стоял рядом и не поворачивался ко мне. За всё чтение он шевельнулся один раз — когда Дыба перевернул лист.
— Кривошлыков… нет, не так… Кри-во-шлы-ков. Есть? Ага.
Вышел высокий парень лет двадцати, без шапки. За ним из толпы качнулась баба, её взяли за плечи и держали, пока он не отошёл.
— Не выть, — сказал Дыба, не поднимая глаз от бумаги. — Кто выть будет, тот следом на отдельный разговор с пристрастием.
Выть перестали.
— Игнат Фомин. Фомин Игнат.
Дед выпрямился не сразу.
— Тут я, — сказал он.
— Выходи.
Он вышел, переставляя палку. Шёл он долго, и все это время никто на майдане не двигался.
— Ты по какой статье в списке, дед? — сказал Дыба почти дружелюбно.
— А я почём знаю.
— Сейчас узнаешь. Ты говорил чего у лавки?
— Я много чего говорю. Люблю я говорить, да собеседников маловато, — сказал дед, улыбаясь.
— А чего именно?
Дед подумал.
— Что зря вы это, ребята, — сказал он.
Дыба покивал. Переложил плеть.
— Слыхали⁈ — сказал он в толпу, чуть не сорвав голос на визг. — Он говорит — зря.
Никто не ответил. Ребёнок впереди меня заплакал, и мать сунула ему в рот угол платка.
— Палку отдай, — сказал Дыба.
— Я без неё не дойду.
— Ну, хоть болтать меньше будешь.