Верба стояла на месте, только ветка была отпилена.
Обрадоваться бы. Я не обрадовался. Человек, чьи ноги сами знают дорогу к дому, обычно знает и всё остальное. А у меня были только имя, чин и рубец над бровью.
— Дядя Степан, — сказал Мишка, — а вы правда ничего не помните?
— Дорогу помню.
— А меня?
Он спросил это в спину легко, но на последнем слове голос у него сорвался.
— Тебя, Мишка, теперь буду.
Он помолчал. Потом заговорил быстро, вполголоса; слова полезли друг через друга.
— По-над Доном нельзя было, лёд у закраины худой, мы на той неделе с ребятами провалились, у самой воды.
— Я не кричал. Ни тогда не кричал, ни нынче, вот вам честное слово.
— А сумку мне давно велели бросить, я не бросаю.
— И сюда я сам не шёл, меня и не спрашивали, взяли да повели.
Я не перебивал. Сдался. Желание тишины сменило желание фонового шума, пока есть звук, боль не так бьет по вискам.
— Дядя Степан.
— Идём.
— А чего вы молчите?
— Дышать нечем.
— Это рёбра, — сказал он со знанием дела. — У нас дед с рёбрами месяц ходил и не ложился. Ляжешь, говорил, — не встанешь.
— Прав твой дед.
На середине склона он остановился так резко, что я чуть не наступил ему на пятки.
— Тихо.
Мы постояли. Внизу, у хутора, брехнула собака — коротко, один раз, и смолкла.
— Наша, — сказал Мишка. — Она на своих так.
— Точно на своих?
— На своих один раз. На чужих — пока не охрипнет.
Мы пошли дальше.
Наверху ветер стал злее. Отсюда была видна вода — широкая, тускло-серая полоса подо льдом, и на том берегу лес стоял чёрной стеной. Хутор лежал справа: два порядка куреней, плетни, дым из трёх труб, где-то у крайнего двора взлаяла и осеклась собака.
Мишка остановился и стал смотреть вниз, в низину. Оттуда уже ничего не было видно — только кусты.
— Не смотри, — сказал я.
— Я не смотрю.
Он отвернулся.
— Домой пойдёшь? — спросил я.
Он не ответил.
Я подождал. Он смотрел себе под ноги и молчал, и в этом молчании было больше, чем во всей его давешней скороговорке.
— Тогда со мной.
— К вам?
— К нам. Пока темно.
— А ваши?
— Мои спят, — сказал я и меня передёрнуло. Кто там у меня спит и сколько их, я не знал.
Он подтянул ремень.
— Двое ночью хуже, чем один, — сказал я. — Но одного я тебя тут не оставлю.
— Я тихо.
— Знаю-знаю, как ночь.
— Дядя Степан. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Про вас-то что говорить? Вас же… вас же тоже увели.
Вот оно.
Меня увели. Меня положили в низине вместе со всеми, и кто-то там наверху, за плетнями, уже знает, что Степана Беркутова больше нет. И через полчаса я войду в его двор в его сапогах, с его рубцом над бровью, и меня встретят люди, которые знали его всю жизнь.