— Откуда знаешь?
— Ходил.
— Когда?
— Там все яблоки берут.
— Годится. Пошёл.
Первые шаги над кустами дались хуже колеи. Земля уходила из-под подошвы боком; корни держали наст, а между корнями снег проваливался до глины. Мишка ставил сапог поперёк склона. Я повторял за ним и всё равно дважды срывался. На второй раз левый бок свело так, что пришлось вцепиться в ветку и переждать.
Мишка остановился.
— Дюже болит?
— Хватает.
— Дед говорил, ежели ребро сломано, оно внутри колется.
— Твой дед много говорил. А говорил ли, что иногда нужно помолчать?
— Так он вредный, конечно было.
— Вот и в этот раз послушай.
Мишка принял это всерьёз. Он выбрал следующий шаг короче и дальше шёл медленнее, не оборачиваясь. Так было лучше.
У терновника его сумка зацепилась ремнём за сухой сучок. Мишка рванулся вперёд, сучок треснул. Я поймал его за ворот и присадил рядом с собой.
Мы слушали. С бугра не донеслось ничего. Только лошадиный топот, уже далеко, коротко прошёл по мёрзлой земле и стих.
— Сумку бросить надо, — сказал я.
— Не брошу.
— Тогда не она тебя несёт, а ты её. Ремень в руку.
Он снял ремень через голову, обмотал один раз вокруг кисти и прижал сумку к боку.
— Так?
— Устраивает.
За терновником снег действительно был серый. В нём лежала мякина, стебли и мелкая труха, принесённая ветром от гумна. След сапога здесь не держал края: осыпался сразу и становился похож на старую выбоину.
Я понял, почему мальчишка не повёл к воде. Он выбирал не самую короткую дорогу и даже не самую закрытую. Он выбирал ту, где утром труднее будет отделить наши следы от следов тех, кто ходил здесь каждый день. Не зря сказал, что хорош.
— Дальше куда? — спросил я.
Он показал на тёмную полосу межи.
— До неё прямо. Потом я первый. Там яма.
— Глубокая?
— Ежели знать — нет.
— А ежели не знать?
— Тогда глубокая.
Он сказал это без шутки и полез вперёд. Через пять шагов пропал почти по пояс, но не упал: встал на дно скрытой канавы, повернулся и поднял ладонь. Я спустился следом боком, бережно, и выбрался с другой стороны уже на коленях.
Тропа шла вверх наискось, между кустами, и была она разбита копытами и схвачена морозом, так что нога попадала то в мягкое, то в каменное. Мишка иногда оборачивался проверить, иду ли я.
Я шёл, с трудом, но шёл. Рёбра держались, пока я не делал глубоких вдохов. Затылок отзывался на каждый шаг, но отзывался ровно, без провалов, и я решил, что до дома этого хватит.
До дома.
Я не знал, где этот дом. Знали ноги.
На середине подъёма тропа раздваивалась. Я не выбирал — я просто уже шёл влево, а голова догнала это и приняла как есть, потому что спорить с ней сил не было. Влево. Мимо старой вербы, у которой отпилена нижняя ветка. Потом вдоль плетня. Потом четвёртый двор.