Он посмотрел на меня и понял, о чём речь, и посмотрел иначе.
— Врать тебе не стану, — сказал он. — Я одного такого случая видал. Под Мигулинской, в феврале. Пришёл человек сам, за брата.
— И что?
— И ничего. Брата не выпустили.
— Почему?
— А потому, что брат уже был не тут, — сказал обозный. — Его двумя днями раньше на этап угнали. А тот, кто пришёл, про это не знал.
— А ему что сказали?
— А ему сказали: он у нас. — Обозный отвернулся. — Оно ведь как. Тому, кто наверху бумагу пишет, он и правда «у нас». По списку у нас. А что его вчера увели — это в другой бумаге.
Молодой гонец всё это время молчал и вдруг сказал:
— Это не всегда так.
— А как?
— По-разному, — сказал он. — Иной раз и отпускают. Ежели он им нужен, тот, кто пришёл, — они отпустят двоих-троих, чтоб про это рассказали. Им это выгодно.
— А если не нужен?
Он не ответил.
Я вышел из амбара, и Тимофей вышел за мной.
— Ну? — сказал он.
— Ничего, — сказал я. — Мы узнали ровно то, что и так знали: может так, а может этак.
— Нет, — сказал Тимофей. — Мы узнали другое.
— Что?
— Что там две бумаги. — Он остановился. — Одна — где они в списке, а другая — где они на самом деле. И покуда мы не знаем, в какой бумаге твой отец, всё остальное — гадание.
Я стоял в темноте у амбара. Скоро вышло три решения, и все три были плохие.
Отдать переправу — значит открыть дорогу и через неделю получить не девять заложников, а весь округ. Этого нельзя.
Прийти самому — значит отдать себя, не зная, купит ли это хоть одного человека и будет ли среди отпущенных отец. После этого разъезд останется без старшего, посты без порядка, и всё, что стоило Семёна и того проводника, рассыплется за неделю.
Оставалось третье, и оно было хуже обоих, потому что никакой гарантии у него не было вовсе.
— Пойдём к Брыкину, — сказал я.
Брыкин выслушал и долго молчал.
— Одна попытка, — сказал он наконец. — Одна. И оба поста стоят. Хоть ты там всех положи — посты стоят, и ежели ты их снимешь, я тебя сам под суд отдам, и Кудинову доложу, и мне за это ничего не будет.
— Понял.
— И людей ты берёшь только своих. Из сектора ни одного.
— Их шестеро.
— Значит, шестеро, — сказал Брыкин. — Ты сам придумал, что мало людей лучше многих. Вот и живи с этим.
— Живу, — сказал я.
— Плохо живёшь, — сказал Брыкин. — Но правильно.
Он рубанул ладонью воздух — коротко, вполсилы.
— И вот ещё что, — сказал он. — Ежели у тебя не выйдет, ты назад не приходи и в петлю не лезь. Ты мне тут нужен. У меня, кроме тебя, участок держать некому, и мне на твоего отца, ежели по-честному, наплевать.
Он сказал это грубо и в глаза. Я кивнул: такую правду было легче принять, чем утешение.