Настя посидела, потом встала и пошла в сени, и стала поднимать кадушку, и подняла, и стала собирать с пола то, что рассыпали, и всё это делала быстро и молча, и я стоял и смотрел, и не мешал ей, потому что мешать в такую минуту — последнее дело.
— Сколько их было? — спросил я через минуту.
— Восемнадцать. Я считала из-за плетня Журавлёвых.
— Дыба был?
— Был. Он с подводы не слезал.
— По дворам ходили или сразу?
Настя остановилась с тряпкой в руках.
— Вот это самое я и хотела тебе сказать, — сказала она. — Они не по дворам ходили. Они по бумаге ходили.
— Как это?
— Так. Один шёл с листом. Подойдёт к калитке, поглядит в лист, назовёт фамилию — и заходит. А в соседнюю не заходит вовсе.
— К кому не зашли?
— К Ефимовым не зашли. И к Плужниковым не зашли. — Она сжала тряпку. — А у Плужниковых старик, и он на майдане в марте громче всех кричал.
— И что у Плужниковых?
— А у Плужниковых нет никого на фронте, — сказала Настя. — Ни сына, ни зятя. Сын у них помер в семнадцатом.
— И они это знали?
— Знали. — Настя выжала тряпку. — Тот, что с листом, у Ефимовых спросил через плетень: «Ваши все дома?» Ему сказали: все. Он поглядел в лист и пошёл дальше.
— Значит, у него в листе стояло, кто где.
— Значит, стояло, — сказала Настя. — Стёпа. Откуда у них такой лист?
Я не ответил.
Лист у них был оттого, что в феврале нас переписали всех, и оттого, что в марте мы ушли по семьдесят человек с хутора, и оттого, что каждый ушедший оставил дома тех, кто остался.
Я стоял и слушал, как во мне это укладывается.
— Значит, брали не за то, что говорил, — сказал я.
— Брали за то, чей ты, — сказала Настя. — Кто у кого ушёл с оружием, того родню и брали.
— Сколько взяли?
— С нашего хутора девять. И по Кривому, сказывают, брали, и в Журавлёвых заходили.
— К Полине?
Настя посмотрела на меня.
— Полина в Вёшенской, — сказала она. — А мать её дома.
— Взяли?
— Не взяли. У Журавлёвых сын у красных, — сказала Настя ровно. — Их не тронули.
* * *
Посыльный от Дыбы приехал к переправе на другой день, одиннадцатого, к вечеру.
Он приехал открыто, с белой тряпкой на палке, и остановился на том берегу, у самой воды, и дальше не поехал.
Архип встретил его на середине гати.
Бумагу он привёз одну, и в ней было три пункта.
Первое: снять оба поста у переправы и отвести людей за балку, освободив дорогу с юга.
Второе: выдать Беркутова Степана Тихонова живым, к утру четырнадцатого апреля.
Третье: в случае неисполнения того или другого — с взятыми будет поступлено по законам военного времени, начиная с четырнадцатого, и далее по десять человек через сутки.