Подписи не было. Внизу стояло: «по указанию т. Северина».
Посыльный ждал ответа до темноты.
Ему вынесли воды и хлеба, потому что так заведено. Воду он взял, хлеба не взял.
— Ответ будет? — крикнул он через воду.
— Будет, — сказал Архип. — Только не нынче.
— Мне велено привезти.
— Ты и привезёшь, — сказал Архип. — Четырнадцатого утром.
Совет собрали в тот же вечер, в кошаре.
Пришли: Брыкин с двумя своими, Тимофей, Гаврила, Архип, старшой с дальнего поста и мастеровой, которого я позвал сам, потому что он один во всём секторе умел говорить только по делу.
Бумагу прочли вслух дважды.
— Ну, — сказал Брыкин. — Первое отпадает.
— Почему? — спросил старшой с поста.
— Потому что, если мы отойдём за балку, они пройдут по этой дороге до Вёшенской и им никто не помешает. И тогда через неделю заложников будет не девять, а тысяча.
— Это ты гладко говоришь, а у меня там свояк сидит.
— И у меня племянник, — сказал Брыкин. — Только я тебе про дорогу, а не про свояка.
Спорили полчаса. Каждый говорил о своей цене: старшой — о свояке, Брыкин — о дороге, Тимофей — о людях на постах.
Потом дошли до второго пункта, и стало тихо.
— Ну? — сказал Брыкин, глядя не на меня.
— Что — ну?
— То, что второй пункт про тебя.
— Про меня.
Тимофей положил обе ладони на колени.
— Степан Тихонович. Ты хочешь идти.
— Хочу.
— Ты понимаешь, что это дурь?
— Понимаю.
— Тогда чего мы сидим?
— Сидим потому, — сказал я, — что я хочу, чтоб вы это сказали вслух, а не я сам себе.
Гаврила заговорил не о деле.
— Стёпа. Ты пойдёшь, тебя возьмут, а через день выведут и покажут хутору. И бате твоему тоже покажут. И после этого его всё равно поведут на этап.
— Это ты откуда знаешь?
— А я не знаю, — сказал Гаврила. — Я так думаю.
— Мало.
— Мало, — согласился Тимофей. — Так давайте проверим.
* * *
Проверять пошли к пленным.
Их у нас держали в том же амбаре. После побега Жгуна с брода осталось двое; к концу марта к ним прибавили задержанных из соседних разъездов, и теперь сидели они плотно, а кормили их тем же, чем ели сами, то есть плохо.
Я взял двоих: того молодого гонца, которого мы поймали в марте, и одного пожилого, из обозных, который сидел с конца марта и который за это время успел починить нам две подпруги.
Спрашивал я не сразу и не про то.
Сначала про их порядок, про то, кто у них чем ведает, кто пишет бумаги и кто их подписывает. Обозный отвечал охотно и подробно, потому что ему было скучно, и оттого рассказал больше, чем собирался.
— А заложников у вас как? — спросил я наконец.
— Заложников? — Обозный поскрёб щёку. — Заложников держат.
— Я знаю, что держат. Я спрашиваю: если тот, кого требуют, придёт сам, — их отпускают?