Уже у лошади он остановился.
— Гляди сюда. Про заложников хутору не говори, что мы решили. Скажи, что думаем.
— Почему?
— Потому что в секторе четыреста человек, и у сорока из них там родня, — сказал Брыкин. — И ежели эти сорок нынче узнают, что мы за них переправу не отдадим, я не поручусь за то, кто из них завтра будет стоять на посту.
Он посмотрел на меня.
— И не гляди так. Я про людей говорю, а не про измену. У кого мать в амбаре — тот тебе не изменит. Он просто ничего не услышит, когда мимо него пойдут.
— И что делать?
— Ставь их подальше от той дороги, — сказал Брыкин. — Всех сорок. И не объясняй.
* * *
К вечеру двенадцатого сведения сошлись — по кускам и от разных людей.
Первым принёс Архип.
Он ушёл в ночь с одиннадцатого на двенадцатое и вернулся двенадцатого к вечеру. За день лежал в трёх местах и один раз подходил к самому плетню.
— Двор хозяйственный, — сказал он. — На дальнем краю станицы, где раньше было ссыпное. Два амбара, конюшня, навес. Обнесено плетнём в рост, а с задней стороны — забором в доски.
— Заложники где?
— В левом амбаре. Я их не видел. Я слышал.
— Сколько?
— Не считал, — сказал Архип. — Врать не буду. Много.
— Караул?
— Снаружи двое у ворот, один ходит вдоль плетня, один сидит на крыше конюшни. Этот на крыше — самый неудобный: он далеко видит и его самого не видать.
— А внутри?
— А внутрь я не ходил, — сказал Архип. — Смотреть пришёл. Внутрь не лез.
— А ночью?
— Ночью на воротах фонарь. Один, на столбе, горит до света.
— Значит, ворота освещены.
— Ворота освещены, — сказал Архип. — А плетень справа от ворот — нет. Столб стоит так, что тень от него ложится на плетень сажени на две. Я в этой тени полчаса пролежал.
Вторым принесла Полина.
Она приехала в Затонский на подводе с холстом и травами. Настоящий груз объяснял и дорогу, и остановки у знакомых дворов.
— В станице у меня две бабы, — сказала она. — Одна стирает на них с самого марта. Ей заносят и от неё забирают.
— И что она говорит?
— Она говорит, что с восьмого числа стирки прибавилось вдвое, а с одиннадцатого — опять убавилось.
Я сел.
— Убавилось?
— Ровно наполовину, — сказала Полина. — Она мне так и сказала: «Было тридцать рубах, а стало пятнадцать».
— А до восьмого?
— До восьмого — пятнадцать. С восьмого — тридцать. С одиннадцатого — опять пятнадцать.
Я взял уголь и написал эти три числа прямо на столешнице.
Пятнадцать. Тридцать. Пятнадцать.
— Значит, восьмого к тем, кто сидел, привезли ещё столько же, — сказал Тимофей из-за плеча. — А одиннадцатого половину увезли.
— Или ту половину, или эту.
— Или ту, или эту, — согласился Тимофей. — И которую — мы не знаем.