— Значит, половину увели.
— Или отделили.
— Куда отделили?
— Этого она не знает, — сказала Полина. — Она знает про рубахи.
Третьим пришёл Мишка.
Он ходил не в станицу — в станицу я его не пустил и сказал об этом трижды. Он ходил до нашего дальнего поста и от него к кладкам, и там, у кладок, дважды в неделю встречался человек, который возил продовольствие в тот самый хозяйственный двор.
— Он не наш и не ихний, — сказал Мишка, частя. — Он подрядчик. Он и раньше туда возил, ещё при старом. Он возит хлеб и капусту, и возит через день, и заезжает через задние ворота, потому что у передних поворот узкий и подвода не влезает.
— Он тебя знает?
— Нет. Он с бабой разговаривал, а я рядом сидел и удочку держал.
— Ты с удочкой сидел?
— С удочкой, — сказал Мишка обиженно. — Я и рыбу поймал. Две.
Гаврила коротко фыркнул.
— И когда он в следующий раз повезёт? — спросил я.
— Завтра, тринадцатого, повезёт. Потом пятнадцатого.
— А четырнадцатого?
— Четырнадцатого не повезёт, — сказал Мишка. — Он сказал бабе: «Четырнадцатого не жди, у них там движение».
— Отца моего он видел?
— Видел седого старика в папахе, — сказал Мишка. — Баба про Тихона Беркутова спросила. Подрядчик сказал: «Живой. Сам к амбару ходит». Это он одиннадцатого видел, когда хлеб сгружал.
Мы стояли и смотрели друг на друга.
— Движение, — сказал Тимофей.
— Этап, — сказал Архип.
Я разложил на столе то, что у нас было, и того, что у нас было, оказалось мало.
Задние ворота, через которые ходит подвода с хлебом. Четверо снаружи, из них один на крыше. Левый амбар. Половина людей отделена и, по всему, пойдёт четырнадцатого. Пятнадцать рубах.
И ни одного человека внутри. И никакого понятия о том, кто у них там сидит на замке ночью, сколько их в караулке, где ключ и в котором амбаре мой отец.
— Мало, — сказал Тимофей.
— Мало.
— Ты понимаешь, что мы идём вслепую?
— Не вслепую, — сказал я. — Вполглаза.
— Это одно и то же.
— Нет, — сказал я. — Слепой не знает, где стена. А мы знаем, где ворота и когда их открывают.
Тимофей провёл большим пальцем по краю стола и не стал возражать.
— Когда? — спросил он.
— В ночь на четырнадцатое, — сказал я. — Раньше нельзя: мы ещё не всё знаем. Позже нельзя: утром четырнадцатого их поведут.
Полина стояла у порога и всё это слушала.
— Степан, — сказала она.
— Что.
— Ты сейчас говоришь так, будто это задача.
— Это и есть задача.
— Там твой отец.
— Знаю.
Она подошла ближе.
— Я не про то, — сказала она, и голос у неё стал твёрже. — Я про то, что ты сейчас всех убедишь, что считаешь, а сам пойдёшь и полезешь первым туда, куда посылать некого. И это будет не расчёт, а страх, только в другой одёжке.