Она ничего не ответила и ушла в сени, и оттуда я услышал, как она передвигает вёдра, которые двигать было незачем.
Полину и её я в ту ночь оставил в Затонском и сказал об этом прямо и один раз.
— Ты нам туда не идёшь, — сказал я Полине.
— Я и не собиралась.
— Собиралась.
— Собиралась, — согласилась она. — Но не пойду. Я там буду лишняя, а лишний человек в темноте — это тот, кого свои же и застрелят.
— Ты это сама придумала?
— Мне это Настя сказала. Твоими словами. У неё их теперь много.
Она пошла к двери и от двери сказала, не оборачиваясь:
— Степан. Ты его выведи.
— Постараюсь.
— Не старайся. Выведи.
— Так не бывает.
— Знаю, — сказала Полина. — Всё равно выведи.
Мишку я отправил к кладкам, на нашу сторону, с одним делом: как подвода пойдёт мимо кладок — донести на дальний пост два слова.
— Только два, — сказал я. — «Хлеб пошёл». И назад.
— А если не пойдёт?
— Тогда сиди до света и иди домой.
* * *
Промоина резала продовольственную дорогу в четырёх верстах от станицы.
Место было такое, что лучше не придумаешь и придумывать не пришлось: дорога тут сужалась, обходя размыв, и всякая подвода шла по краю, шагом, и возчик слезал и вёл лошадь под уздцы, потому что иначе колесо сползало.
Мы легли в третьем часу.
Лежали в бурьяне по обе стороны размыва: я, Тимофей и наш молодой — с одной, Архип — с другой.
Ночь была холодная и ясная, и это было плохо. В ясную ночь дорогу видно шагов на восемьдесят, и всякий, кто по ней едет, видит на восемьдесят шагов тоже.
Ждали час с четвертью, и весь этот час я думал не про караул и не про амбар, а про то, что Настя сейчас сидит в Затонском и считает те же самые минуты.
Подвода пришла в четверть пятого.
Их было двое: подрядчик, немолодой и толстый, в бабьем платке поверх шапки, и при нём почти взрослый парнишка, спавший на мешках.
Взяли их без шума, у самого размыва, когда подрядчик шёл под уздцы.
Он не испугался. Он оглядел нас, сосчитал и вздохнул.
— Ну вот, — сказал он. — Я так и знал, что этим кончится.
— Ты нас знаешь?
— Я вас не знаю и знать не хочу. Я знаю, что рано или поздно кто-нибудь эту подводу возьмёт. Она с хлебом, а нынче хлеб — это самая опасная вещь на свете.
— Сколько тебе до ворот?
— Час.
— Через какие заезжаешь?
— Через задние. У передних поворот узкий.
— Кто открывает?
— Тот, кто стоит.
— А тебя знают?
Подрядчик посмотрел на меня внимательно.
— Меня знают, — сказал он. — Меня знают в лицо, и я туда езжу с осени.
Вот это и было первое, чего мы не учли.
— Хорошо, — сказал я. — Поедешь ты.
Он замолчал.
— Ты поедешь на своём месте, с вожжами, и скажешь то, что говоришь всегда. Мальчишку мы оставим тут, а вместо него сядет наш. И под мешками поедут ещё двое.