— А если я закричу?
— Ты не закричишь, — сказал Тимофей.
— Это почему?
— Потому что ты и в феврале не кричал, — сказал Архип от лошади. — Ты в феврале нашего человека вёз в мешках до Кривого и никому не сказал.
Подрядчик долго смотрел на Архипа.
— Это не я, — сказал он.
— Это ты.
— Ну, положим, я. — Он поправил платок. — Только тогда я знал, что везу. А нынче не знаю.
— Нынче ты везёшь хлеб, — сказал я. — И на воротах скажешь про хлеб. Всё.
Он подумал.
— А после? — сказал он. — Мне после туда ездить.
— После тебе туда ездить не придётся, — сказал я. — Ни туда, ни куда.
— Ну хоть честно, — сказал подрядчик.
— У тебя дома кто? — спросил Тимофей.
— Баба и дочь.
— Далеко?
— На Кривом.
Тимофей поглядел на меня.
— К вечеру у него дома будут, — сказал он. — Вернётся живой — спросят с него. Не вернётся — спросят с них.
— И что ты предлагаешь?
— Ничего не предлагаю. Я говорю вслух то, о чём мы иначе вспомним послезавтра.
Подрядчик слушал молча.
— Теперь так, — сказал я ему. — Как выедешь со двора — не езжай на Кривой. Езжай к нам. Бабу и дочь заберём нынче же.
— А подвода?
— Подводу бросишь.
— Подвода не моя, — сказал подрядчик с тоской. — Подвода казённая.
— Тем более бросишь.
Он вздохнул так, будто ему разом перечислили все его несчастья, и полез на облучок.
Парнишку отвели за размыв, к двум постовым с дальнего рубежа. Оба остались с ним и в дело не пошли; после нашего возвращения его должны были отпустить.
Расположились так.
Подрядчик на облучке. Рядом с ним, вместо парнишки, шестой наш — молодой, которого Тимофей выучил первым и который умел молчать. Под мешками, в задке, легли я и Тимофей.
Архип пошёл сам по себе, полем, и должен был к нашему приезду лежать в той тени у плетня, где он лежал двенадцатого.
Гаврила со своим номером ушёл ещё раньше — с Льюисом, в обход, к тому месту за задними воротами, откуда простреливается выход в поля.
— Три диска, — сказал он мне на прощание.
— Помню.
— И ещё триста в мешке.
— Помню.
— Я тебе это говорю, — сказал Гаврила, — чтоб ты нынче на меня рассчитывал. А то ты за месяц привык, что нельзя.
В трёх дисках лежал сто сорок один. Ещё триста Гаврила взял в мешке отдельными пачками; восемьдесят три оставили в маркированном ящике на дальнем посту.
Ехали час.
Мешки давили на грудь, на каждой колдобине сползали ниже, а хлебная пыль забивала рот.
За версту до станицы подрядчик заговорил, не оборачиваясь и вполголоса, будто с лошадью:
— Слышь. У них там со вчерашнего конные.
Я приподнял край мешковины.
— Какие конные?
— А я почём знаю какие. Приехали к вечеру, десятка два, и стали во дворе. Мне баба сказала, у которой я молоко беру.