Тельман Иванович, вдруг, поднялся из кресла, наклонился над столом Работодателя и принялся ему что-то царапать на четвертушке листка.

— Только не надо «ля-ля!». Я вам ничего не говорил! — объявил он не без торжественности и демонстративно двинул листок Работодателю под нос. Потом вернулся в кресло, посмотрел почему-то на Юрия и повторил:

— Не надо «ля-ля!». Не сказано, значит не сделано!

Работодатель взял листок, удовлетворенно кивнул, а затем извлек из нагрудного карманчика тускло блеснувший «Ронсон».

— Только так! — произнёс Работодатель строго и принялся размешивать и растаптывать пепел в медной пепельнице огрызком карандаша.

— У меня сложилось несколько противоречивое впечатление о вашем деле, — сказал он. — Мне нужно подумать, прежде чем я приму окончательное решение.

Тельман Иванович печально кивнул. Он был со всем согласен. Он вообще больше не слушал, что ему говорили. И едва только Работодатель сделал значительную паузу перед тем, как сформулировать самое деликатное, Тельман Иванович вдруг сообщил:

— У меня отец был филателистом…

Отец филателист

Работодатель вежливо замолк, ожидая продолжения, но продолжения все не было и не было. Прошло несколько минут и тут Тельмана Ивановича прорвало:

— Да, мой отец был филателистом. Не знаменитым каким-нибудь, нет, но самоотверженным и знающим. Я многому у него научился и вообще пошел по его стопам. Так вот отец привез из Германии в качестве трофея некоторое количество марок. Время было такое. Многие целыми чемоданами привозили, и некоторые ныне замечательные коллекции начали произрастание свое именно из таких чемоданов. У отца же никаких чемоданов в помине не было. Так, несколько альбомов и обувная коробка, набитая марками разных стран и времен. И много лет спустя, когда я выбился в люди и стал известен в кругах специалистов, попалась мне под руки эта коробка, и решил я разобраться, что там за материал и не найдется ли там что-нибудь интересненькое.

В коробке среди прочего обнаружился желтый, плотный конверт из-под фотобумаги «Кодак», а в конверте этом — несколько десятков самых разных марок, в том числе и на обрывках конвертов. Вообще говоря, «марки на вырезке» (то есть аккуратно вырезанные из конверта таким образом, чтобы остались тут же при марке почтовые штемпеля, служебные наклейки и прочая специфическая мутотень), такие марки ценятся особо, но здесь, в желтом конверте, наличествовали только какие-то драные обрывки конвертов и открыток, грязноватые, иногда даже замасленные и совершенно неколлекционные на вид.

Я собрал их в общую кучу и положил в кювету с теплой водой, чтобы отмокли от бумаги сами марки — в основном «рядовые немецкие княжества и кое-какая небезынтересная Швейцария». Каково же было моё изумление, когда полчаса спустя я обнаружил в остывшей воде — среди обрывков размокшей бумаги и отклеившихся свободно плавающих рядовых марок это ослепительное чудо на розовой бумаге, Британскую эту Гвиану номер один, в великолепном состоянии, прекрасно обрезанную, «экземпляр кабинет» или даже «люкс-сьюперб», чистую, негашеную, но, к сожалению, без клея. Не исключено, что изначально она была с клеем, как и положено быть чистой почтовой марке, да в теплой воде клей безвозвратно растворился, но возможно, что клея у нее и не было никогда, как это встречается частенько у марок, выпускаемых в жарких тропических странах.