Ибо сказано, разочарование есть горестное дитя надежды.
СЦЕНА 18/1
Ядозуб
Телефон Ядозуба звонит неожиданно громко. Потому что неожиданно. Семь часов. Кто бы это мог быть? «Полковнику никто не звонит…». Оказывается, Тенгиз. Психократ. Он побаивается Тенгиза. С этой зверюгой свирепой следует держать ухо востро. Этот не шутит и шутить не любит.
— Олгой-Хорхой? Приветствую тебя.
— А, господин Психократ, лично? Ты еще жив?
— Не дождешься, Олгоша. Он же — Хорхоша. Слушай, ты Димку Христофорова давно видел?
— Сегодня видел. Отвратительное зрелище.
— Значит, ты в курсе?
— В курсе чего именно?
— В курсе его проблем и предложений?
— Да. К сожалению. Всю жилетку он мне своими соплями залепил.
— Понятно. Так вот имею тебе сообщить. Мы собираемся у меня завтра, в девятнадцать часов.
— Кто это — «мы»?
— Драбанты. Деды. Все.
— А я здесь при чем?
— Не п_зди, Григорий! Это серьезное дело. Это нас всех касается. Сегодня — Димка, завтра — ты.
— Это, ты не… это самое. Ради меня вы уж никак не стали бы собираться.
— Уверяю тебя, стали бы.
— Да вы же все меня терпеть ненавидите!
— Не преувеличивай, Олгоша. Не преувеличивай своего общероссийского значения. Ты человек малопривлекательный. Это, блин, верно, но ты — один из нас, и никто этого обстоятельства пока не отменял. Да и не сможет отменить.
Проще было не спорить. Проще было соглашаться, а потом делать по-своему.
— Ладно. Убедил. Я подумаю. В девятнадцать часов, говоришь? А завтра у нас что — пятница?
— Да. Завтра, у меня, в девятнадцать часов.
— Я подумаю.
— И не п_зди!
— Постараюсь. А ты — живи. Если получится.
— Я же тебе уже сказал, блин: не дождешься!
СЮЖЕТ 18/2
Ольга
Тенгиз кладёт трубку на рычаг осторожно, словно она тончайшего фарфора, и шумно выдыхает через нос.
— Жуткий тип, — говорит он.
— Придет? — спрашивает Ольга.
— Не знаю. Вообще он меня побаивается, так что может быть и придет.
— А ты его разве не побаиваешься? — она внимательно разглядывает себя в зеркале, будто видит впервые после долгого перерыва.
— Есть немного.
— Но почему? Я с ним как-то разговаривала по телефону. Вежливый. И совсем безвредный, если судить по голосу.
— Да. Но внешность обманчива, как сказал ёж, слезая с сапожной щетки.
— Не пошли, пожалуйста. А какой у него талант?
— Он замечательно умеет ненавидеть.
— Значит, ваш Сэнсей и ненависти учит тоже?
— Сэнсей никого и ничему не учит. Он только открывает ворота.
— Как-это-как-это?
— Человек смотрит и видит: перед ним забор. Или даже — стена. Каменная. А Сэнсей говорит: — Вот дверь, отворяй и проходи.
— Ну?
— И человек проходит.
— А как же ненависть?