Впрочем ответа главный архитектор все равно не понимает.
— Ну и что из того, что двадцатое? — спрашивает он.
— День рождения, — объясняет наследник и мельком улыбается.
Видимо ему нравится, как удачно он отвечает. Видимо он сам себе вдруг нравится — здесь и сейчас. Видимо он совсем не понимает своего положения. Гаденыш. Вша.
— Ты что, не любишь евреев? — спрашивает он просто по инерции. Чтобы не ударить. Чтобы не размазать гаденыша по стене.
— А кто их любит? — лениво, вразвалочку отвечает наследник.
И рот кривит презрительно. На отца он не глядит теперь совсем.
— Они сами себя терпеть не могут, — добавляет он.
— У тебя же мать была наполовину еврейка, — говорит главный архитектор Петелин.
— А я-то здесь при чем? — возражает наследник и добавляет с отвращением, — Это ваши дела. Разбирайтесь.
Тогда Петелин-старший шагает к нему через всю комнату уже не помня себя. Все перед ним делается желтым, стены плывут, в ушах возникает механический не то вой, не то дребезг и он как на рогатину, как на пулю налетает на желтый немигающий светящийся взгляд. Его словно ледяным гноем окатывает и он оказывается на полу, на спине, затылком и спиной в обломках развалившегося стула, а грудь ему словно режет ножом.
Последние минуты приходят. Он это соглашается принять окончательный приступ катастрофического невезения последних дней. Он пытается подняться, елозит ногами, руками, опирается кое-как на ковер, который ходит под ним ходуном. Невыносимо воняет горелой бумагой, душит вонью, дышать совершенно нечем, а в голове бродит какая-то несообразная чушь.
Он мучительно возится на полу, все еще надеясь встать и смотрит на наследника. Как наследник шарит лупой по очередной дряхлой бумажке. Как бережно бумажку свою поднимает и смотрит ее напросвет. Как улыбается мерцающей своей, слабой, но довольной улыбкой.
Видимо ему удаётся подняться и он обнаруживает себя в коридоре. Еле передвигая онемевшие ноги он ползет вдоль стены, распластавшись по ней грудью, срывая одну за другой гравюры в багетах за стеклом, развешанные на уровне лица.
Потом гостиная где он лежит на ковре рядом со столом красного дерева. Скомканная скатерть под головой. Жена со шприцем, розовые губы шевелятся, глаза стеклянные от слез. Молодая еще девчонка, всего шесть месяцев как женился, ее еще драть и драть.
— Желтый, — говорит он и это его последние слова, — Зубы желтого. Зубы желтого обломаны!
СЦЕНА 19/1
Декабрь. Пятница
— Ну и ночка получилась, распроетить-её!
С такой вот энергичной и малоинтеллигентной фразой на устах просыпается Матвей Аронович Вул, более известный среди друзей и знакомых как «Велмат», то есть Великий математик.