— А кто у него родители?
— Они померли все. Мать, ему еще года не было. Отец, лет уж тридцать как помер. Выдрал его однажды ремнем, дико, со злобой, за какую-то мелкую пакость, и сам же тут и отрубился. Сердце. Он у него был тоже нетривиальный человек — знаменитый архитектор, строил виллы для начальства. Лауреат, академик, партайгенацвале. Пил по-черному всю жизнь. Человек могучих страстей и слабого здоровья. Любимое присловье у него было:
«Все на свете херня или залепуха»!
СЦЕНА 18/3
Он замолкает, идёт на кухню, извлекает из холодильника банку джин-тоника, откупоривает, хлебает, а потом, спохватившись, спрашивает:
— Хочешь?
Она нетерпеливо мотает волосами и говорит:
— Рассказывай дальше.
— Да я не знаю ничего толком. Ну остался он с мачехой. Ему десять лет, а мачехе — двадцать. И была она неописуемая красавица и вполне законченная блядь. Извини но из песни слова не выкинешь. Пережила своего архитектора на двадцать лет. Пила по-черному. А под конец жизни еще и кололась. Жила одна в пяти комнатах. Продала в конце концов все — ковры, хрустали, до последнего стула. Оставила после себя голые стены и Гришанин закуток, где он ютился с какой-то старухой, с прислугой. Она ему была что-то вроде Арины Родионовны. Да ну его к черту, лапа, иди ко мне.
— Не смей называть меня лапой!
— Что это вдруг?
— Потому что это твой Роберт придумал.
— Хорошо. Я буду тогда называть тебя ногой. Ножкой. Нога моей судьбы. Прощайте, други, навсегда, страдать я боле не могу: судьбы рука сломала любви ногу.
— Господи, как я от тебя устала! Подвинься.
— М-м-м?
— Нет. Не хочу. Прекрати.
— Головка болит?
— Все болит. Я между прочим целый день стирала. Отстань.
— Вымрем!
— Ничего, не вымрем. Одна знаменитая ваша Мариша обеспечит воспроизводство, и с лихвой.
— Ну не знаю. У Маришки трое. Или четверо? Не помню. Пусть даже четверо. У Эль-де-преза — двое. У Роберта — один. У Юрки-Полиграфа — ноль и ничего не предвидится. У Димки — ноль…
— Зато у Андрей Юрьевича…
— Да это верно. Но они у него все незаконные.
— А какая разница?
— Никакой. М-м?
— Отстань я тебя прошу. Лучше посуду помой.
— Ей-Богу вымрем! Вот увидишь, нога души моей!
Он возвращается домой рано, снимает пиджак, аккуратно вешает его на плечики и говорит жене (не глядя, распутывая галстук):
— Водки!
Она мечется в столовую и возвращается со стопочкой на подносике (три четверти стопки, пикуль на блюдечке, салфетка углом) . Он брезгливо принимает стопку, выплескивает ее на ковер, сам проходит к буфету и наливает полный фужер. Выпивает в три глотка. Всасывает воздух через побелевшие ноздри. Стоит неподвижно несколько секунд, потом спрашивает (по-прежнему, не глядя):