Она опять глянула на Ольгу.
— Девочка моя, прости меня.
Затем повернулась ко мне и уже совсем другим голосом, грозным и звенящим, спросила самое главное:
— А теперь скажите мне, господин Ломоносов, кто с ней это сделал?
Я ждал от княгини этого вопроса.
Ждал намного больше всех остальных вопросов.
Мне нужно было, чтобы она сама спросила меня об этом. Она должна была неистово захотеть узнать имя того ублюдка, который сотворил это с её дочерью.
И она захотела.
Причем, настолько захотела, что при её железной выдержке, сжала кулаки и подошла ко мне практически вплотную — так близко, что я отчетливо увидел, как в её глазах от гнева увеличиваются зрачки.
— Вы знаете, кто это? Знаете? — цедя слова, спросила княгиня.
— Знаю, — ответил я, не отводя взгляда.
Мой ответ её очень даже удовлетворил. Напряжение в комнате сразу сбавило градус.
А потом госпожа Лаврова… улыбнулась.
Но лучше бы она злилась, угрожала или психовала, потому что её улыбка была такой жуткой, до мороза по коже. Не хотел бы я быть её врагом.
— Что ж, господин Ломоносов, — сказала она почти спокойно и даже любезно, — вы не против прогуляться наедине?
Я тоже улыбнулся. Наверняка, не так зловеще, как она, но тоже многообещающе.
— С большим удовольствием.
Мы проговорили около часа.
Прогуливаться было негде, особенно после того, что здесь произошло, так что я не придумал ничего лучше, как повести княгиню по единственной дороге, которая вела в сторону полей.
За нами, чуть отстав, последовала охрана вместе с телохранителем, а также пара секретарей. Плюс две тяжёлых летательных машины с полным комплектом вооружений. Они прожекторами освещали нам путь.
И несмотря на всю эту помпезность и кучу народа вокруг, наш разговор происходил наедине.
Княгиня шла на высоких каблуках, а местность не способствовала таким прогулкам, поэтому женщина придерживала меня за локоть и не обращала внимания на неудобства.
Она внимательно слушала каждое моё слово.
Не перебивала. Но порой от напряжения её пальцы сжимали мой локоть намного сильнее, чем это позволительно.
Княгиня понимала, что просто так подобные события не происходят, и что если Борис Ломоносов решился на такое, то была причина. Очень веская причина.
Отрицать это и уж тем более врать настолько влиятельному союзнику было чревато. Когда Ольга придёт в себя, то расскажет матери всё, что знает о Кладези, а знает она немало.
Во-первых, о том, что это именно формула и что я её уже прочитал. Во-вторых, о том, что я создал золотую пыль, а значит умею применять эту формулу.
Пока я воздержался от рассказа про Философский Камень и о том, что я его уже нашёл, однако княгиня спросила у меня прямо и требовательно: