Очнулся от ритмичной, укачивающей тряски. Моё тело неестественно болталось, и первое, что осознал — я верхом на лошади. Точнее, не верхом, а скорее перекинут через круп, как тюк с поклажей. Меня уложили лицом вниз, а чтобы не свалился, привязали запястья к лошадиной шее толстой, грубой верёвкой, врезавшейся в кожу. Я попытался пошевелить ногами — та же история: щиколотки были стянуты. А для пущей надёжности ещё одна верёвка туго натянута поперёк моей спины, прижимая меня к потному, пахнущему кожей и дымом конскому боку.

От такого унизительного и неудобного положения болело всё тело — спина, шея, рёбра. Но больше всего, пульсируя огненным шаром, болела голова. В висках стучало, а в глазах плавали тёмные пятна.

Как мог, я осмотрелся, поворачивая голову с огромным трудом. Смотреть можно было лишь вправо, и там, кроме пары уже знакомых по лагерю всадников, никого не было. Степь, бескрайняя и равнодушная, медленно проплывала мимо.

Утром, в суматохе и шоке, я как-то не задумывался, а сейчас, вглядываясь в спины своих похитителей, до меня начало доходить. Эти двое, как, впрочем, и остальные, хоть и нарядились в местные кожаные и меховые одежды, аборигенами не были. Выдавали их не столько черты лиц, сколько манера держаться в седле, какие-то неуловимые детали — посадка, хват поводьев, даже форма сапог. Кажется, они такие же чужаки в этой степи, как и мы с Андрюхой, просто затесавшиеся в стадо.

Ехали долго, солнце поднялось высоко и начало нещадно палить. Остановились на ночёвку только тогда, когда оно окончательно скрылось за плоским, как линия разреза, горизонтом, а на небе, сменяя дневную жару ночной прохладой, появилась бледная, холодная луна.

Меня, наконец, отвязали от лошади. Отдав команду коротким, незнакомым словом, один из конвоиров дал мне пару минут, чтобы привести себя в порядок — размять онемевшие конечности, справить нужду за ближайшим кустом. Потом, без лишних слов, мои запястья снова стянули верёвкой, уже не так туго, но достаточно, чтобы лишить свободы движений, и усадили на землю у нового, небольшого костра.

Жгли, как и мы в своём лагере, кизяк. Кто-то из молчаливых спутников доставал из большого вещмешка спрессованные коричневые «кирпичики», ломал их с сухим хрустом и потихоньку подкидывал в огонь, следя за тем, чтобы пламя не гасло, но и не разгоралось слишком сильно, не привлекая лишнего внимания в ночной степи.

Тепла от такого скупого костра было немного, но сам его вид, эти прыгающие язычки пламени в огромной, тёмной пустоте, поднимали настроение, рождая призрачное чувство общности. Даже я, пленник, связанный по рукам и ногам, чувствовал наплыв какого-то осторожного, иррационального оптимизма.