А она на деревянных ногах прошла в дом, даже дверь позабыв закрыть. Постояла, пошатываясь, не зная, куда себя деть, да упала на колени, взвыв, как раненый зверь, уткнулась лицом в постель, еще хранящую его запах. Марике казалось, что у нее сердце сейчас разорвется от боли. Теперь она в полной мере ощутила все проклятье Зимогора.

Когда-то она смеялась и пожимала плечами. Лицо? Тело? Это неважно. Мужчины ей не нужны, ее любовником будет лес. Она ведь — ведьма, а ведьмы такие и должны быть: старые и страшные. Зато жить будет долго, все ведьмы умеют брать силы у дубов, у рябин, у зеленой травы и голубых колокольчиков. Капля здесь, капля там — и вот еще один год жизни. Все очень просто, если есть сила.

Сейчас Марике остро хотелось умереть. Тогда, в сожженной, изуродованной деревне не хотелось. Когда впервые себя увидела вот такой вот — не хотелось. Теперь же свет белый опротивел.

Вскочила, озираясь безумно, схватила нож со стола, приставила к горлу. Нажала, боли не чувствуя, только тепло и влагу.

А ведь ее учили, что жизнь, добровольно прерванная — самое жестокое преступление против всех сил добра. Человек, что от высшего дара отказывается, переродиться больше не сможет. Разве что — нечистью лесной, что с ней непременно и случится. Здесь ее никто не найдет, так и останется ее труп гнить… истлеет со временем, мыши косточки растащат. И встанет потом Марика нежитью, русалкой или мавкой, или еще какой дрянью, потому как мало, что ведьма, так еще и неупокоенная. Хм, и Ольга всю жизнь преследовать будет в облике уродливом.

Словно разом отрезвела. Нельзя себя убивать.

К тому же… а вдруг она понесла? Было же… было! Конечно, Марика знала, что ведьмы так просто от обычных людей зачать не могут, но ведь так хотелось ей ребеночка от любимого! До тех пор, пока точно не уверится, что не беременна, и думать нечего о смерти.

Сама себя одернула, расхохотавшись скрипуче: старуха же. И спина болит, и кости ноют, и зубы шатаются. Проклятье, оно глубоко засело. О каком зачатии может вообще быть речь? Дура ты, Марика. Дура как есть. И что с того, что было бы тебе всего двадцать пять годов? Сто двадцать пять — теперь вернее.

А вот что: она Зимогору в ноги бросится. Умолять будет, выть и просить прощения. Авось смилостивится волхв, не совсем же он зверь? Если потребуется — и в постель с ним ляжет, перетерпит, глаза закрыв. Ничего, не помрет. Куда уж хуже-то?

Ольг пришел в себя только на полпути к деревне. Куда мчался, зачем? От врагов отродясь не бегал, а от бабы, глядишь ты, босиком ускакал! Хорош княжич Бурый, только б не узнал никто! Остановился, натянул на грязные ноги сапоги, огляделся. Тропу он еще днем приметил, когда вокруг все осматривал. Угадал, что в деревню ведет. А теперь уж дым видел, следы людского жилья, ветви поломанные, колесо вон деревянное в кустах. Кто бросил, зачем? Али примета какая? Не узнать уже.