Как давно она этого хотела…

Плевать на все. Сам напросился. Ладонями прижала его к тюфяку, шепнув:

— Тебе нельзя дергаться, убогий.

Сама повела эту скачку, управляя покорным своим жеребцом, то разгоняясь, то замирая и выгибаясь луком. И кричала, и пела, и ловила губами его рык, снова и снова. Выпустил он не птицу из клетки — демона ночного, что ищет жертву в темном лесу. Запомнишь ты ведьму, Олег, ох, запомнишь!

Посмеиваясь, Марика обмывалась остывшей уже водой, ежилась, дрожала. Вздыхала, догадываясь, что за удовольствия придется платить.

— Олег… ты… мы зря это.

— Уже жалеешь? — Ольг самодовольно усмехнулся, подгребая под себя шкуры и ощупывая повязки.

— Жалею, — тихо ответила ведьма. — Надо же было тебе… Ну зачем?

— Я заберу тебя с собой, — пообещал княжич. — Будешь со мной в тереме жить.

Марика расхохоталась скрипуче, закуталась в одеяло, стиснув зубы и пошатываясь. Усталое сытое тело гудело, ноги подрагивали.

— Молчал бы, — зло бросила она. — Дай повязки проверю, герой!

— Да чего ты злишься, я серьезно! — не понял Ольг. — Не вру. Заберу.

— Говорила ведь я… А, ладно. Все равно не услышишь. Ну что, швы в порядке вроде. Я сейчас поесть приготовлю. А ты лежи.

Зашуршала одеждой, загрохотала чугунками обиженно. Но Ольг уже не слышал. Только сейчас понял, как ослаб, как ноют ребра. Глаза прикрыл на мгновение… И уснул.

Только утром его Марика и разбудила, всучив кусок пирога и чашку с отваром лесных трав.

— Мне в лес надо сегодня, — сказала тихо и очень холодно. — Наверное, надолго. Попробую до Поганого болота сходить за клюквой, ее в деревне продать можно будет за деньги.

— Даже не думай, — подскочил княжич. — Оно оттого так и называется, что там невесть сколько народу сгинуло! Я запрещаю!

— Кто ты, Олег, мне запрещать? Не муж, не отец, не хозяин. Сиди уж. Каша с грибами в горшке возле печки, пирог на столе, весь не ешь, мне оставь немного. К ночи буду. А не буду… уже не пропадешь.

В груди Марики бушевала злость — не на него, на себя. От мужика что взять? Сучка не даст, кобель не залезет. Сама ему поддалась, женщиной себя почувствовала, как раньше, до проклятья. Дура! Ох и наплачется теперь…

Холодная злость выгнала ее из дома, увлекла в лес. Там было, как и всегда, тихо, спокойно, пусто. Стрекотали птицы, где-то шуршали травой гады болотные, мыши, колючники, может, даже ушаны. Никому тут не было до нее дела. Нет, не так. Она была частью этого леса, такой же хозяйкой, что и батюшка Бер. Особая власть, большая почесть, но и тяжелый труд. Впрочем, сейчас можно было отдыхать. Не падали из гнезд птенцы, не выли голодные волки. Можно было просто слушать шуршание листвы, дышать влажным вкусным воздухом, глотать непрошенные слезы.