Ни один из них не предложил подвезти меня до дому.
28
15 марта, суббота
Сегодня утром я опять ходил к Арманде Вуазен в надежде с ней поговорить. И она опять отказалась принять меня. Дверь мне открыл ее рыжий цербер. Встав в дверях, чтобы я не проник в дом, он на своем варварском диалекте прорычал, что Арманда чувствует себя хорошо и для полного выздоровления ей необходим покой. С ней ее внук, сообщил он, и друзья навещают ее каждый день. Последнее было сказано с сарказмом, так что я невольно прикусил язык. Волновать ее нельзя, добавил он. Мне противно умолять этого человека, но я знаю свои обязанности. С какой бы низкой компанией она ни связалась, как бы ни насмехалась надо мной, мой долг неизменен. Нести утешение – даже если им пренебрегают – и направлять. Однако говорить о душе с этим человеком бесполезно – взгляд у него пустой и безучастный, как у зверя. И все же я попытался объяснить. Арманда стара, сказал я. Стара и упряма. Нам обоим отведено так мало времени. Неужели он не понимает? Неужели позволит, чтобы она погубила себя небрежением и самонадеянностью?
– Она ни в чем не нуждается, – заявил он мне, пожимая плечами. Его лицо дышало откровенной неприязнью. – Никто ею не пренебрегает. Она скоро поправится.
– Неправда. – Я намеренно резок. – Она своими лекарствами играет в русскую рулетку. Не слушает врача. Ест шоколад, во имя всего святого! Ты только подумай, к чему это может привести, с ее-то здоровьем! Почему…
Теперь его лицо замкнутое, отчужденное, озлобленное.
– Она не желает вас видеть.
– Неужели тебе все равно? Неужели безразлично, что она убивает себя обжорством?
Он передернул плечами. Я чувствовал, что он кипит от гнева, хотя силится сохранять невозмутимость. Взывать к его лучшим чувствам бессмысленно: он просто стоит на страже, как ему велено. Мускат говорит, что Арманда предлагала ему деньги. Возможно, ему выгодно, чтобы она поскорее умерла. Арманда порочна и своенравна. Как раз в ее духе лишить наследства родных ради какого-то бродяги.
– Я подожду, – сказал я. – Буду ждать целый день, если придется.
Я ждал в саду два часа. Потом полил дождь. Зонтик я не взял, и моя сутана отяжелела от влаги. Я окоченел, начала кружиться голова. Спустя некоторое время окно кухни распахнулось, и на меня дохнуло одуряющими запахами кофе и горячего хлеба. Сторожевой пес воззрился на меня угрюмо и презрительно, и я понял, что он даже пальцем не пошевелит, если я у него на глазах упаду в обморок. Я медленно побрел вверх по холму к церкви, и Рыжий смотрел мне вслед. Кажется, я слышал, как где-то на реке смеялись.