Арманда весело хохотнула.
– Как видишь, mon père, – возликовала она, – ты зря тратишь свое драгоценное время. Все прекрасно уладилось без тебя. – Она глотнула шоколад – греховное наслаждение как оно есть. – Замечательный напиток. Очень рекомендую. А ты плохо выглядишь, Франсис. Поди, все вином церковным причащаешься?
Он отвечал ей улыбкой, похожей на сжатый кулак.
– Очень остроумно, мадам. Рад, что вы еще не утратили чувства юмора.
С этими словами он резко развернулся на каблуках, кивнул посетителям, отрывисто бросил: «Monsieur-dames» и вышел, чеканя шаг, словно вежливый нацист в плохом фильме про войну.
25
10 марта, понедельник
Я вышел из лавки, и вслед мне стаей крикливых птиц несся их смех. От запаха шоколада и от моего гнева кружилась голова, меня охватила ярость сродни эйфории. Мы были правы, père. Это совершенно оправдает нас. Покусившись на три важнейшие для нас сферы – приход, религиозные праздники и священнейший из церковных обрядов, – она наконец-то обнаружила свое истинное лицо. Ее влияние пагубно; оно стремительно растет; она завладела уже десятком, двумя десятками малодушных умов. Сегодня утром на кладбище я увидел первый одуванчик, вклинившийся в пятачок з а надгробием. Стебель толстый, как палец. Значит, уже пустил корни, ощупывает тьму под каменной плитой, и его уже не выкорчевать. Через неделю он вырастет опять, еще крепче.
Утром на причастии я встретил Муската, хотя на исповедь он не остался. Он осунувшийся и злой; праздничная одежда будто стесняет его. Он тяжело переживает уход жены. Выйдя из chocolaterie, я увидел, что он ждет меня, дымя сигаретой у маленькой арки возле главного входа.
– Ну что, père?
– Я разговаривал с вашей женой.
– Когда она вернется?
– Не хотелось бы вас обнадеживать, – мягко ответил я, качая головой.
– Упрямая корова. – Он бросил сигарету на землю и растер каблуком. – Прошу прощения за сквернословие, père, но другого она не заслуживает. Как подумаю, скольким я пожертвовал ради этой чокнутой стервы… сколько денег на нее истратил…
– Она тоже немало натерпелась, – подчеркнул я, намекая на неоднократные признания в исповедальне.
Мускат передернул плечами.
– Я и не говорю, что я ангел. Знаю свои слабости. Но вот скажите мне, père… – он умоляюще развел руками, – у меня разве не было оснований? Каждое утро просыпаюсь и вижу ее тупую морду. Постоянно нахожу у нее в карманах вещи, которые она на рынке сперла: духи, помаду, украшения. Как ни появлюсь в церкви, все на меня смотрят и смеются. Э? – Он торжествующе взглянул на меня. – Э, père? Я разве не тащу свой крест?