Некогда привычный ритуал, которым я столько лет пренебрегала, вспомнился на удивление легко. Очерчиваю круг – стакан воды, тарелка с солью, горящая свеча на полу… И сразу спокойнее на душе, будто я возвратилась в те дни, когда всему находилось простое объяснение. Я сажусь на пол, скрестив ноги, закрываю глаза и замедляю дыхание.
Моя мать обожала колдовские обряды и заклинания. Я же исполняла их с неохотой. Ты слишком скованна, с насмешкой укоряла она меня. Сейчас она так близко – глаза мои закрыты, на пыльных подушечках пальцев ее запах. Может, поэтому ворожба сегодня дается мне так легко. Люди, не знающие подлинного колдовства, полагают, что это вычурный церемониал. Подозреваю, моя мать, обожавшая театральность, потому и превращала ритуал в пышное представление. Однако истинное чародейство прозаично: просто сосредоточиваешь сознание на желаемой цели. Чуда не происходит, внезапные видения не посещают меня. Я отчетливо вижу в своем воображении пса Гийома в золотистом радушном сиянии, но в обозначенном кругу собака не проступает. Возможно, она появится завтра или послезавтра – якобы совпадение, как оранжевое кресло или высокие красные табуреты, что привиделись нам здесь в первую ночь. А может, никогда не появится.
Глянув на часы, лежащие на полу, я с удивлением замечаю, что уже почти половина четвертого. Я просидела дольше, чем думала, ибо свеча догорает, руки-ноги замерзли и онемели. Но смутная тревога исчезла, и я отдохнувшая, удовлетворенная – не понять почему.
Я забираюсь обратно в постель – Анук уже оккупировала почти всю кровать, широко раскинув руки на подушках, – и сворачиваюсь калачиком в тепле. Моя требовательная маленькая незнакомка будет умиротворена. Постепенно меня окутывает дрема, и секунду мне кажется, будто я слышу голос матери, очень близко, что-то шепчет.
22
7 марта, пятница
Цыгане покидают город. Сегодня рано утром я прогуливался в Мароде и видел, как они собираются – снимают верши, сматывают свои бесконечные веревки с бельем. Некоторые отплыли ночью, под покровом темноты, – я слышал, как свистят и гудят их суда, словно дразня напоследок, – но большинство из суеверия дождались рассвета. В тусклых серо-зеленых сумерках нарождающегося дня они похожи на беженцев военного времени. Бледные, как призраки, угрюмо увязывают в тюки последний хлам своего плавучего цирка. То, что вечером было крикливым и волшебно-вульгарным, оказалось грязным выцветшим тряпьем. Пахнет гарью и бензином. Хлопает парусина, тарахтят разогревающиеся двигатели. Кое-кто даже удосужился оторваться от работы и взглянуть на меня – губы плотно сжаты, глаза сощурены. Все молчат. Ру среди оставшихся я не вижу. Возможно, он уплыл с первой партией. На реке, зарываясь в воду носами под тяжестью груза, стоят около тридцати плавучих домов. Девушка по имени Зезет перетаскивает с развалившегося судна на свое какие-то почерневшие обломки. На обгорелом матрасе и коробке с журналами балансирует корзина с цыплятами. Зезет бросает на меня полный ненависти взгляд, но не произносит ни слова.