Я, а не чудо. Чудес не бывает. Но это знамение. Знамение свыше.
Домой я пробирался крадучись, держась в тени. Один человек без труда может пройти незамеченным сквозь толпу зевак, плачущих малышей, сердитых взрослых, молчаливых бродяг, что стоят у пылающей реки, взявшись за руки, будто зачарованные дети в какой-нибудь злой сказке. Один человек… или двое.
Его я увидел, когда достиг вершины холма. Он был потный и ухмылялся.
Лицо багровое, очки измазаны, рукава клетчатой рубашки засучены выше локтей. В отсветах пожарища его кожа лоснилась и краснела, как полированный кедр. Мне он не удивился. Просто улыбнулся. Глупой заговорщицкой улыбкой, точно ребенок, которого снисходительный родитель застиг за озорством. От него несло бензином.
– Добрый вечер, mon père.
Я не осмелился его признать, словно, признав, взял бы на себя ответственность, от коей избавило бы меня молчание. Поэтому я, невольный соучастник, нагнул голову и, прибавив шаг, молча прошел мимо, зная, что потное лицо Муската, на котором плясали блики пожара, обращено мне вслед. Когда я наконец оглянулся, его на холме уже не было.
Оплывающая свеча. Брошенный в воду окурок, случайно угодивший в кучу дров. Выбившийся из фонаря огонь воспламенил блестящую бумагу, и она искрами осыпалась на палубу. Начаться могло из-за чего угодно.
Из-за чего угодно.
23
8 марта, суббота
Утром я вновь навестила Арманду. Она сидела в кресле-качалке в своей гостиной с низким потолком. На коленях у нее лежала кошка. После пожара в Мароде она сникла. Вид у нее был болезненный и непреклонный. Ее круглое, пухлое, как яблоко, лицо постепенно скукоживалось, рот и глаза утопали в морщинах. На ней было серое домашнее платье, на ногах – толстые черные чулки, гладкие прямые волосы не прибраны.
– Они уплыли, заметила? – вяло, почти безразлично сказала она. – Ни одного судна на реке не осталось.
– Знаю.
Спускаясь в Марод по холму, я смотрела на опустевшую реку; их отсутствие – шок, точно уродливая заплатка пожелтевшей травы там, где недавно стояло шапито. От плавучего поселка остался лишь корпус судна Ру – полузатопленный остов, чернеющий над илистым Танном.
– Бланш и Зезет перебрались чуть вниз по реке. Сказали, вернутся сегодня, посмотрят, как тут дела.
Негнущимися, как палки, пальцами она принялась заплетать в косу длинные седые пожелтевшие волосы.
– А Ру? Как он?
– Злится.
И по праву. Уж он-то знает, что пожар был не случаен; знает, что у него нет доказательств, а если бы и были, справедливости все равно не добьешься. Бланш и Зезет предложили ему место на своем тесном суденышке, но он отказался. Дом Арманды еще не доделан, сухо сказал он, сначала нужно закончить ремонт. Я не разговаривала с ним после ночи пожара. Видела его однажды мельком на берегу. Он сжигал мусор, оставленный его товарищами. Угрюмый, неприступный, глаза красные от дыма, и, когда я обратилась к нему, он мне не ответил. Во время пожара волосы его опалились, и он коротко их остриг, так что теперь выглядел как ежистая обгорелая спичка.