С Жозефиной Мускат я тоже потерпел поражение. Она перестала посещать церковь, однако мне удалось несколько раз побеседовать с ней. Увы, тщетно. В ней теперь будто сидит металлический стержень. Она упряма и непреклонна, хотя разговаривает с неизменным почтением и голоса не повышает. Она не рискует отходить далеко от «Небесного миндаля», и сегодня я застал ее прямо у магазина. Она подметала у крыльца, обвязав голову желтым шарфом. Приближаясь к ней, я услышал, что она тихо напевает себе под нос.

– Доброе утро, мадам Мускат, – учтиво поздоровался я, зная, что вернуть ее в лоно семьи и церкви можно только лаской и рассудительностью.

Потом, когда цель будет достигнута, можно будет заставить ее покаяться.

Она скупо улыбнулась мне. Теперь вид у нее увереннее: спину держит прямо, голову – высоко; копирует повадки Вианн Роше.

– Я теперь Жозефина Бонне, père.

– Это против закона, мадам.

– Подумаешь, закон.

Она пожала плечами.

– Закон, установленный Господом, – с осуждением подчеркиваю я. – Я молюсь за тебя, ma fille. Молюсь за спасение твоей души.

Она рассмеялась – не без добродушия.

– Значит, ваши молитвы услышаны, père. Я еще никогда не была так счастлива.

Она непоколебима. Едва ли неделю прожила под крылом этой женщины – и уже говорит ее словами. Их смех невыносим. Их издевательские колкости в духе Арманды раздражают, повергают меня в ступор, приводят в ярость. Я уже чувствую, как что-то во мне поддается слабости, к которой, мне казалось, я невосприимчив. Глядя через площадь на шоколадную, на яркую витрину, на горшки с розовой, красной и оранжевой геранью на балкончиках и по сторонам от двери, я чувствую, как предательское сомнение начинает подтачивать мой разум, а во рту собирается слюна при воспоминании о ее запахах – сливок, пастилы, жженого сахара, опьяняющей смеси коньяка и свежемолотых какао-бобов. Эти запахи преследуют меня – благоухание женских волос у нежной впадинки на шее под затылком, аромат спелых абрикосов на солнце, теплых бриошей и круассанов с корицей, лимонного чая и ландышей. Фимиам пропитывает воздух, летит по ветру, будто знамя восстания, дух дьявола, но не серный, как нас учили в детстве, а тончайший, ностальгический, целый букет многообразных пряностей, от него звенит голова и воспаряет душа. Я то и дело стою у церкви и тяну шею навстречу ветру, пытаясь уловить ароматы шоколадной. Эти запахи снятся мне, и я пробуждаюсь взмокший и голодный. Во сне я объедаюсь шоколадом, катаюсь в шоколаде, и он отнюдь не рассыпчат, но мягок, как плоть, словно тысячи подрагивающих губ ласкают, по чуть-чуть пожирают меня. Умереть от их нежного обжорства – величайший из всех соблазнов, что я знал, и в такие мгновения я почти понимаю Арманду, укорачивающую себе жизнь с каждым глотком этого роскошества.