Я сказал: почти.

Я знаю свой долг. Теперь я сплю очень мало, ужесточив свою епитимью, дабы избавиться от сих постыдных порывов. Все суставы мои нестерпимо ноют, но я рад: боль отвлекает. Физическое наслаждение – лазейка для дьявола, трещина, через которую он запускает свои щупальца. Я избегаю приятных запахов. Ем один раз в день, и то самую простую и безвкусную пищу. Когда нет обязанностей по приходу, обустраиваю церковное кладбище: вскапываю клумбы и пропалываю сорняки у могил. За последние два года кладбище пришло в запустение – неловко видеть буйные заросли в этом некогда ухоженном саду. Среди трав и чертополоха в изобилии растут лаванда, душица, золотарник и шалфей. Такое немыслимое разнообразие запахов выбивает меня из равновесия. Я предпочел бы упорядоченные ряды кустов и цветов, может, обнес бы кладбище живой изгородью. Нынешняя пышность возмутительна – жестокая, беспринципная борьба за существование: одно растение душит другое в тщетной попытке добиться господства. Нам дана власть над природой, сказано в Библии. Но я не чувствую себя властелином. Меня мучает беспомощность, ибо, пока я копаю, подрезаю, облагораживаю, неистребимые армии зеленых сорняков просто-напросто занимают свободные позиции у меня за спиной и, вытягивая вверх длинные зеленые языки, насмехаются над моими усилиями. Нарсисс наблюдает за мной со снисходительным недоумением.

– Лучше бы посадить здесь что-нибудь, père, – советует он. – Засеять свободные участки чем-нибудь стоящим. А то сорняки так и будут лезть.

Он, разумеется, прав. Я заказал сотню растений из его питомника – покорных растений, которые я высажу стройными рядами. Мне нравятся бегонии, ирисы, бледно-желтые георгины, лилии – чопорные пучки цветков на концах стеблей, красивые, но лишенные аромата. Красивые и неагрессивные, обещает Нарсисс. Природа, укрощенная человеком.

Посмотреть на мою работу пришла Вианн Роше. Я не обращаю внимания. На ней бирюзовый свитер, джинсы и красные замшевые туфли. Волосы пиратским флагом вьются по ветру.

– У вас чудесный сад. – Она провела рукой по зарослям, сжала кулак и поднесла к лицу, вдыхая осевший на ладони запах. – Столько трав. Мелисса, мята, шалфей…

– Я не знаю названий, – перебил я. – Я не садовник. К тому же это все сорняки.

– А я люблю сорняки.

Само собой. Сердце мое разбухало от злости – а может, от запаха? Я выпрямился, стоя по пояс в колышущейся траве, и позвонки хрустнули.

– Вот скажите мне, мадемуазель. – Она послушно обратила ко мне лицо, улыбнулась. – Объясните, чего вы добиваетесь, побуждая моих прихожан выкорчевывать свою жизнь из благодатной почвы, жертвовать благополучием…