Я завидую столу, его незыблемому чувству места. Он стоит тут давно. Он тут свой.

Жозефина помогла мне приготовить ужин: салат из зеленой фасоли и помидоров, заправленных ароматным растительным маслом, красные и черные оливки, купленные на рынке в четверг, хлеб с грецкими орехами, свежий базилик, поставляемый Нарсиссом, козий сыр и красное вино из Бордо. За ужином мы беседовали, но не о Поле-Мари Мускате. Я рассказывала Жозефине о нас, об Анук и о себе, о краях, где мы побывали, о своей шоколадной в Ницце, о том, как мы жили в Нью-Йорке, когда родилась Анук, и о прежних временах, рассказывала о Париже, Неаполе и прочих городах, где нам с матерью случалось ненадолго оседать, пока мы бесконечно скитались по миру.

Сегодня мне хочется вспоминать только радужное, светлое, смешное. В воздухе и без того витает слишком много грустных мыслей. Чтобы их рассеять, я поставила на стол белую свечу. Ее аромат навевал ностальгию, умиротворял, и я вслух вспоминала о маленьком Уркском канале, о Пантеоне, о площади Художников в Париже и восхитительной берлинской Унтерден-Линден, о пароме до острова Джерси, о свежеиспеченных венских пирожных, которые надо есть из горячей бумаги прямо на улице, о набережной в Жуан-ле-Пене и танцах на улицах Сан-Педро. Лицо Жозефины постепенно оттаивало, а я все вспоминала. Рассказала, как мама однажды продала осла фермеру из деревни неподалеку от Риволи, а упрямое животное раз за разом возвращалось к нам, ухитряясь отыскивать нас аж в Милане. Поведала историю о лиссабонских торговцах цветами и о том, как мы покинули город в рефрижераторе цветочника, который четыре часа спустя высадил нас, полуокоченевших, у раскаленных добела доков Порту. Жозефина улыбалась, потом начала смеяться. Временами мы с матерью бывали при деньгах, и тогда Европа согревала нас солнцем и надеждой. И в этот вечер я вспоминала такие дни. Вспоминала богатого араба в белом лимузине – он пел матери серенады в Сан-Ремо; вспоминала, как мы смеялись и были счастливы и как потом долго благоденствовали на деньги, которые он нам дал.

– Ты столько всего видела. – В голосе Жозефины зависть и чуточка благоговения. – А еще такая молодая.

– Мы с тобой почти ровесницы.

Она покачала головой.

– Нет, я – тысячелетняя старуха. – На ее губах заиграла добрая мечтательная улыбка. – Я бы тоже хотела путешествовать. Просто идти за солнцем, не думая о том, куда завтра приведет дорога.

– От этого устаешь, поверь мне, – мягко сказала я. – И через некоторое время начинает казаться, что каждый новый край ничем не отличается от предыдущего.