– Почему ты передумала? – спросила я, когда ее чашка наполовину опустела. – Когда мы в последний раз об этом говорили, ты была настроена остаться с Полем.

Она пожала плечами, избегая моего взгляда.

– Из-за того, что он опять тебя ударил?

На этот раз она удивилась. Ее рука взметнулась ко лбу, где воспаленно багровела рассеченная кожа.

– Нет.

– Тогда почему?

Она вновь отвела глаза. Кончиками пальцев коснулась своей чашки, будто хотела увериться, что та ей не снится.

– Ни из-за чего. Не знаю. Просто так.

Она лгала, это было очевидно. Я машинально попыталась проникнуть в ее мысли, которые с легкостью читала еще минуту назад. Я хотела знать, не заставила ли ее, не вынудила ли вопреки всем моим благим намерениям. Но мысли ее были бесформенными и дымчатыми. Я ничего не разглядела, кроме темноты.

Давить не имело смысла. Жозефина, от природы неподатливая и упрямая, не терпела, чтобы ее подгоняли. Сама расскажет со временем, решила я. Если захочет.

Мускат хватился жены только ближе к ночи. К этому времени мы уже постелили ей в комнате Анук, которая пока будет спать рядом со мной на раскладушке. Весть о переселении к нам Жозефины она приняла невозмутимо, как принимала многое другое. На мгновение мне стало нестерпимо горько за дочь, у которой впервые в жизни появилась собственная комната; я пообещала, что это ненадолго.

– У меня идея, – сказала я. – Давай устроим тебе комнату на чердаке: вместо двери будет люк, в крыше круглые оконца, а подниматься будешь по приставной лестнице. Как ты на это смотришь?

Затея опасная, обманчивая. Намек на то, что мы намерены осесть.

– И я оттуда буду видеть звезды? – загорелась Анук.

– Само собой.

– Вот здорово! – воскликнула она и помчалась наверх делиться радостью с Пантуфлем.

Мы сидим за столом в тесной кухне. Стол достался нам в наследство от пекарни. Громоздкий, вытесанный из необработанной сосновой древесины, сплошь в рубцах, оставленных ножом, и в эти шрамы забилось тесто, усохшее до консистенции застывшего цемента, – поверхность его теперь похожа на гладкий мрамор. Тарелки разнородные: одна зеленая, другая белая, у Анук – в цветочках. Бокалы тоже разные: высокий, маленький, один все еще с наклейкой «Moutarde Amora». Но впервые в жизни такие вещи нам принадлежат. Раньше мы пользовались гостиничной посудой, пластмассовыми ножами и вилками. Даже в Ницце, где мы жили больше года, мебель была чужая, арендованная вместе с магазином. Владение нам все еще в новинку, оно дурманит и пьянит. Для нас это экзотика, невиданное чудо. Я завидую кухонному столу, завидую его порезам и ожогам от горячих пекарных форм. Его незыблемому чувству времени и жалею, что не могу сказать: вот это я сделала пять лет назад. Оставила эту отметину, мокрой кофейной чашкой посадила вот это пятно, здесь прожгла сигаретой, а вот эту лесенку на шероховатом дереве настучала ножом. А вот здесь, в укромном уголке за ножкой, Анук вырезала свои инициалы, когда ей было шесть лет. А этот рубец от ножа для мяса появился жарким летним днем семь лет назад. Помнишь? Помнишь то лето, когда река обмелела? Помнишь?