Гречка. Кусочки рубленой телятины, почти не тронутые. Огуречная кожура. Обед, который Глеб Стужев съел вчера около часа дня, лежал в нём почти таким же, каким пришёл с кухни. Желудок не успел толком начать работу.
А на слизистой – по всей поверхности, по складкам, по дну – десятки мелких тёмных пятнышек. Буро-чёрных, с просяное зерно, рассыпанных, как веснушки.
Шмелёв увидел их одновременно со мной и замолчал.
– Пятна Вишневского, – сказал я. – Вы их знаете, доктор. Кровоизлияния в слизистую желудка. Они бывают только у тех, кто замерзает живым. И не за секунду, а долго, час и больше, когда тело ещё борется и пытается согреться.
– Вишневский описывал пьяных, замёрзших в поле, – сказал Шмелёв, но уже без прежней уверенности. – А не натопленную комнату на Поварской.
– Холоду всё равно, где поле.
Я выпрямился. У меня кружилась голова, и я на секунду придержался за край стола.
– Еда почти не переварена. Значит, он умер не позже, чем через полтора-два часа после обеда. Пятна Вишневского – значит, замерзал не меньше часа. Его начали морозить почти сразу после того, как камердинер унёс поднос. Около двух. Умер он между тремя и четырьмя часами дня, господин Кречетов. Плюс-минус полчаса, если повар не напутал со временем обеда.
Кречетов посмотрел на Шмелёва. Шмелёв посмотрел на лоток. Долго. Потом снял очки и протёр их краем фартука.
– Окоченение я определял по пальцам, – сказал он глухо, ни к кому не обращаясь. – А пальцы были ледяные. Старый дурак.
– Не дурак, – сказал я. – Вы видели то, что вам показали. Кто-то очень постарался, чтобы вы увидели полночь.
В прежней жизни я никогда не говорил этого коллегам. А зря.
– Между тремя и четырьмя, – повторил Кречетов. – А где были вы, князь, между двумя и четырьмя часами дня?
– В оранжерее Академии дара. С княжной Мирославой Стужевой. Сестрой покойного.
Впервые за всё утро лицо начальника московского сыска выразило что-то вполне человеческое. Он поднял брови.
* * *
Проверять моё алиби меня отправили в камеру.
Камера была на первом этаже, в конце коридора, с нарами, ведром и окошком под потолком, в которое было видно только серое небо и кусок водосточной трубы. Дверь закрыли, но не заперли на второй замок, и я решил считать это знаком доверия.
Я сел на нары, обхватил колени и попытался согреться. Не получилось. После секционной холод поднялся снова, медленно и упорно, как вода в подвале после дождя. Губы, я чувствовал, опять синели.
– Ловко ты его, – сказал генерал. – Доктора этого. Я уж думал, он тебя скальпелем пырнёт.
«Он хороший врач. Ему просто подложили полночь».