– Вы похожи на человека, который идёт считать чужие деньги, – сказала Алёна, оглядев меня в дверях. И вдруг быстро, неловко перекрестила. – Возвращайтесь, барин.
– Я больше не барин, Алёна.
– Это вы отцу своему рассказывайте, – сказала она. – А у меня в доме кто живёт, тот и барин.
* * *
Дворянское собрание в полдень было похоже на муравейник, по которому ударили палкой. Машины подъезжали одна за другой. Швейцары в ливреях. Гвардейцы родовой службы у Святых ворот – шестеро, в парадном, с алебардами, которые в этом мире, насколько я понял, были не только украшением. Журналисты толпились за оцеплением и выкрикивали вопросы главам родов, а те проходили мимо с каменными лицами.
Я стоял в тени колонны напротив, через улицу, и смотрел.
У Святых ворот, чуть в стороне, под фонарём, стоял дядя Всеволод. В сером пальто, без шапки, со спокойным добрым лицом. Он ждал. Иногда смотрел на часы, иногда оглядывал улицу. Меня в тени колонны он не видел.
В четверть первого подъехала чёрная машина Стужевых. Из неё вышел Арсений Стужев – высокий, прямой, с тем же лицом, что у Глеба, только на тридцать лет старше и на тридцать лет холоднее. За ним – Мирослава в чёрном, под вуалью. За ней – двое слуг.
Я вышел из-за колонны, перешёл улицу и встал на полшага позади неё, прижав папку к груди.
Мирослава не посмотрела на меня. Ни разу.
Мы прошли через Святые ворота. Гвардеец у входа скользнул по мне взглядом и отвернулся. Мирослава была права: на секретарей не смотрят. Смотрят на тех, за кем они идут.
Только у дверей зала, когда гвардеец отвернулся, её рука в чёрной перчатке на мгновение легла мне на запястье. Холод к холоду. «Выживите», – сказала она одними губами под вуалью. И пошла дальше, так ни разу и не оглянувшись.
Я успел увидеть дядю Всеволода под фонарём. Он всё ещё ждал. Смотрел на часы.
* * *
Грановитый зал был именно таким, каким я его выучил со слов генерала, и всё равно оказался больше. Сводчатый потолок на четырёх гранёных столбах, по которым он и получил имя. Высокие окна в два света. Подковообразный стол, покрытый зелёным сукном, двадцать два кресла с высокими спинками, на каждом – герб. Скамьи вдоль стен. Портреты государей по стенам, от самых старых, потемневших до черноты, до нынешнего.
И мёртвые.
Я не ожидал этого и едва успел поставить стену. Дворянское собрание стояло здесь триста лет, и здесь умирали: от ударов, от старости, от ран, однажды – на дуэли прямо в вестибюле. Голоса шли из стен, из пола, из-под лестниц, старые, важные, надменные. Кто-то из них до сих пор председательствовал. Кто-то до сих пор голосовал против.