Я заговорил.
Я сказал ему, что подумал. Что он прав: отец меня выбросил. Что я восемнадцать лет ждал, что кто-нибудь в этом доме скажет мне то, что сказал он. Что мне надоело быть отречённым, могильщиком, нечистым, человеком, которого держат в обители на хлебе и воде и боятся пустить за порог. Что если он протягивает руку, я её беру.
Всё это было правдой. Наполовину. Говорить это оказалось легче, чем я думал. Потому что половина, которая была правдой, принадлежала Святославу, а не мне. И Святослав говорил моими губами с таким облегчением, что мне стало не по себе.
Дядя слушал, не перебивая. Когда я замолчал, он долго смотрел на огонь.
– Я знал, что ты придёшь, – сказал он наконец. – Ты умный мальчик. Умнее, чем они думают. Умнее Ярополка, умнее Ростислава. Мстислав этого никогда не видел. – Он помолчал. – Я расскажу тебе немного. Совсем немного. Остальное ты узнаешь на Совете, когда придёт время.
Он встал, подошёл к столу и взял верхний лист из стопки. Плотная бумага, печать Совета родов внизу – тёмный сургуч с переплетёнными гербами.
– Устроение Михайлова дня, – сказал он. – Порядок заседания, список глав родов, порядок клятвы. Каждый год один из великих родов готовит общую чашу. В этом году очередь Ратмировых. – Он посмотрел на меня через плечо. – Мстислав поручил это мне. Как всегда. Он не любит возиться с обрядами. Говорит, у меня рука лёгкая.
Я смотрел на бумагу у него в руках и не дышал.
– А ты, – продолжал дядя, положив лист на место, – ты нужен мне на Совете. Не как сын, которого вычеркнули. Как тот, кто слышит. Видишь ли, Славушка, иногда на Совете случается так, что у рода вдруг не оказывается главы. Внезапно. Такое бывало и раньше. И тогда Совет должен решить, кто поведёт род дальше. Обычно решают по старшинству. Но есть древний обычай, о котором все давно забыли. Если в роду есть тот, кто говорит с мёртвыми, Совет вправе спросить последнюю волю покойного главы.
Он повернулся ко мне. Лицо у него было мягкое, доброе и очень усталое.
– И ты её передашь, – сказал он. – Ведь так? Передашь, что сказал покойный.
Однажды человек, отравивший тёщу, сам принёс к нам в бюро её медицинскую карту, чтобы нам было проще написать «сердечная недостаточность». Он был очень вежлив. Очень предупредителен. Он искренне хотел помочь.
Вот почему меня не убили после поединка, подумал я. Вот почему убили Глеба, а не меня. Мёртвый я был ему не нужен. Мёртвый я не смогу передать последнюю волю отца.
– Передам, – сказал я.
Дядя улыбнулся. Своей мягкой, немного виноватой улыбкой. Той, что была на фотографии в медальоне.